Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Сергей Нечаев.   Иван Грозный. Жены и наложницы «Синей Бороды»

Глава девятая. Василиса Мелентьева

Следующей, условно говоря, царской женой была Василиса Мелентьева. Почему «условно говоря»? Да потому, что официальной женой она точно не была. Для характеристики их с царем отношений историки Л.Е. Морозова и Б.Н. Морозов, например, употребляют термин «связь», да и то при этом оговариваются: «…если она, конечно, не была выдумкой фальсификатора».

Дошедшие до нас сведения об этой женщине весьма немалочисленны. Более того, они настолько скудны и противоречивы, что невозможно даже с уверенностью утверждать, что она вообще существовала. Во всяком случае, В.Г. Манягин в своей книге «Правда грозного царя» так и пишет: «Некоторые историки подвергают сомнению сам факт существования таинственной Василисы Мелентьевой, считая упоминание ее в летописи чьей-то позднейшей “шуткой” – то есть специальной вставкой».

Как бы то ни было, имя это встречается в исторической литературе, вот и мы не можем обойти его. А посему будем излагать все, как есть. Вернее, все, что об этом пишется.

После убийства князя Афанасия Ивановича Вяземского Иван Грозный приблизил к себе стремянного Мелентия Иванова (он подавал царю стремя, когда тот садился в седло). В некоторых источниках его называют дьяком, а в некоторых – Никитой Мелентьевым. Последнее, кстати, совершенно неверно, ибо, если бы это было так, его жену звали бы Василисой Никитиной, ибо фамилии в то время не практиковались.

Это был, как говорят, «пронырливый человек», завоевавший расположение царя своей готовностью, не задумываясь, выполнять по государеву приказу все, что угодно. И вот однажды Иван Васильевич, желая продемонстрировать новому любимцу особое внимание, заехал к нему в гости. Понятное дело, такое посещение стало совершенно неожиданным для Мелентия. Он, конечно же, засуетился, забегал, стал отдавать приказы направо и налево. Прошло несколько минут, и царя посадили на почетное место в горнице, а потом появилась красавица Василиса, жена Мелентия. Она внесла золоченый поднос с чаркой заморского вина. Василиса низко поклонилась, а царь поднялся, взял принесенную чарку и сказал: «Здрава будь, хозяюшка. А мужу твоему царский укор: пошто этакую красоту до сей поры от нас скрывал?»

Лицо Василисы от волнения тут же покрылось густым румянцем. Скромная жена простого стремянного не смела и мечтать о том, что вот так будет разговаривать с самим царем. А теперь милостивые слова государя открывали ей прямую дорогу наверх. А это уже было больше, чем сказка. Нетрудно себе представить, что совершенно иное впечатление произвели слова Ивана Грозного на ее мужа – Мелентия. Он уже успел приглядеться к дворцовой жизни и понимал, что теперь его спокойной семейной жизни грозит серьезная опасность. От нехороших предчувствий он весь побледнел, а лоб его покрылся испариной. Тем не менее он сдержался, отвесил очередной низкий поклон царю и сказал:

– Благодарим на добром слове, великий государь. Да продлит Господь твои лета. А насчет Василисы скажу так: негоже бабе простого стремянного пред царскими очами показываться.

Потом он повернулся к жене и строго цыкнул:

– Ступай к себе, Василиса!

Василиса еще раз поклонилась и вышла. При этом она успела бросить на царя лукавый вызывающий взгляд, который из всех видов женского оружия во все времена являлся едва ли не самым сильным.

В.Н. Балязин по этому поводу пишет: «Василиса хотя и блюла все приличия, но поглядывала на царя так зазывно, что он повеселел и подобрел».

А вот Е.А. Арсеньева описывает происходившее следующим образом: «Государь случайно увидал ее среди других слобожанок и с первого взгляда ошалел. Смотрел на нее, а мысли в голове текли медленно, словно перестоявший мед. Юницы, у которых не груди, а прыщи, ему никогда не нравились. Он любил вот таких двадцатипятилетних молодок, кои цвели бы не нежной, едва расцветшей, а зрелой бабьей красотою, сознанием своей силы. Ни до, ни после Ивану Васильевичу не приходилось видеть женщины, у которой грех столь явно прыскал из глаз».

Когда красавица ушла, Иван Грозный сказал Мелентию: «Сегодня же пришли ее ко мне во дворец. Нечего ей здесь губить свою молодость».

Никита Мелентьев молча поклонился, а царь вскорости уехал.

* * *
Однако ни в тот, ни в следующий день Василиса в царский дворец не явилась. Не появился там и сам Мелентий. На третий день Иван Грозный вспомнил о нем. На вопрос, почему не видно стремянного, царю ответили, что Мелентий болен.

– А Василиса?

– Тоже сказывается хворой.

– Послать к ним лекаря, – распорядился царь. – Да приказать ему, чтобы прямо от них ко мне пришел.

Через два часа лекарь Элизеус Бомелиус явился к царю и доложил, что Мелентий точно нездоров, а вот к Василисе его, лекаря, не пустили.

– Надо бы навестить хворого, – сказал царь.

Потом он немного подумал и добавил:

– Эй, Богдан, захвати с собой фляжку вина. Ты знаешь, какого.

Обращался он к Богдану Бельскому, своему новому фавориту, который, по словам Роберта Пейна и Никиты Романова, «не имел отношения к князьям Бельским и своим нынешним положением был обязан двоюродному брату – Малюте Скуратову».

После этого царь в сопровождении Богдана Бельского и еще нескольких опричников отправился к Мелентию. Тот лежал в постели. Похоже, что последнее посещение Ивана Грозного так его потрясло, что он заболел одной из форм нервной горячки.

Новый приход царя оказался настолько неожиданным, что слуги совершенно растерялись и даже не успели уведомить своего хозяина. Иван Васильевич же прошел прямо в его спальню.

– Что, хвороба одолела, Мелентий? – спросил царь, стараясь придать своему голосу оттенок ласкового участия.

– Да, приболел вот, великий государь, – ответил больной, с трудом подняв голову от подушек.

– Ничего, ничего, мы тебя сейчас вылечим. Эй, Богдан, дай-ка ему испить нашего вина. Авось, полегчает.

Дрожа от страха и озноба, Мелентий пристально взглянул на царя, потом перевел затуманенный взгляд на ухмыляющегося Богдана Бельского и понял все.

– Государь! – дрожащим голосом воскликнул он. – Суди тебя Господь! Я твоему приказу противиться не смею. А только… Коли поднимется у тебя рука обидеть Василису, с того света приду к тебе…

Иван Васильевич, недобро сверкнув глазами, громко рассмеялся и отвернулся. В это время Бельский подал Мелентию чарку вина. Тот перекрестился и залпом осушил ее.

В одной из летописей сказано, что муж Василисы, Мелентий Иванов, был заколот опричником («мужа ее опричник закла»). Возможно, так оно и было. В любом случае, через несколько минут на постели лежал бездыханный труп.

* * *
Через два дня после похорон «безвременно усопшего» стремянного Мелентия Иванова во дворце появилась его вдова Василиса. И что удивительно, эта простая, но роскошная женщина сразу заняла там первенствующее положение.

В разных источниках ее называют и Василисой Мелентьевой, и Василисой Мелентьевной. Дело в том, что в XVI веке, как мы уже говорили, еще не знали родовых фамилий, а приказным людям и простонародью фамилии заменяло отчество. Например, того же Мелентия именовали Ивановым лишь потому, что его отец звался Иваном. А жену всегда звали по имени мужа. Поэтому Василиса Мелентьевна – это значило «Василиса, Мелентьева жена».

Так вот эта самая Мелентьева жена сумела очаровать сорокапятилетнего Ивана Васильевича, который стал беспрекословно исполнять все ее прихоти. Она, например, быстро удалила из дворца всех женщин, в которых можно было увидеть потенциальных соперниц. При этом Василиса ухитрялась все время держать царя в напряженном состоянии, не допуская его до физического сближения. Это было важно: царь явно благоволил ей, а она преследовала вполне определенную цель – сделаться царицей. И, в конечном итоге, своего добилась.

По словам Анри Труайя, с прекрасной Василисой Мелентьевой «Иван переживает свой шестой медовый месяц. Но, кажется, все матримониальные планы царя обречены».

Почему? Да потому, что о благословении со стороны патриарха не могло быть и речи. В результате Василиса так и не была венчана с царем. Во многих источниках говорится о том, что Иван Васильевич сделал ее своей женой примерно в 1575 году, но «по одной молитве, без брачного обряда».

У профессора Р.Г. Скрынникова читаем: «Вдова Василиса стала шестой женой царя, а вернее, не женой, а “женищем”. Соблюдая репутацию благочестивейшего монарха, Иван взял молитвенное разрешение на сожительство с Василисой, покорившей его своей неслыханной красотой».

Словарь Даля определяет термин «женище» так: невенчанная жена, сожительница, незаконно венчанная. А есть и более современные слова – например любовница или фаворитка.

Л.Е. Морозова и Б.Н. Морозов считают, что «вряд ли есть основания считать ее именно женой царя». По их мнению, «скорее всего, она была одной из его наложниц».

Кстати, тоже хорошее слово. Тот же словарь Даля определяет его так: незаконная жена или служанка, убирающая постель.

Итог всему этому подводит С.М. Соловьев, который в своей «Истории России» утверждает, что мы «не имеем права двух наложниц царя, Анну Васильчикову и Василису Мелентьеву, называть царицами, ибо он не венчался с ними, и в современных памятниках они царицами не называются».

Пусть так. Но тут важно не то, кто как назывался, а то, кто кем реально был. Фактически, по своему влиянию на царя красавица Василиса стала царицей. При этом, как отмечает Р.Г. Скрынников, этот «союз с незнатной вдовой» для Ивана Грозного «не связан был с какими бы то ни было расчетами».

Короче говоря, это был брак по любви (со стороны Ивана Грозного, понятное дело), но брак явно незаконный, а тщеславной Василисе нужно было лишь одно: именоваться царицей. И в достижении этой цели она проявила характер. Некоторое время она держала царя в черном теле, не позволяя ему физической близости. Это выглядит удивительно, но грозный царь легко входил в роль подкаблучника. По крайней мере на первых порах. А может быть, он так компенсировал недополученную в детстве материнскую ласку или вздыхал о своей все еще любимой Анастасии?

Как бы то ни было, меры «физического воздействия» (вернее, его отсутствия) дали свои плоды. Василиса была «зело урядна и красна», и Иван Грозный под ее чарами присмирел, как будто переродился. Почти прекратились казни, а сам царь переехал из Александровской слободы в Москву. Его припадки случались теперь крайне редко, а буйных оргий во дворце вообще не стало.

Не забыл царь и детей своей Василисы. В писцовых книгах по Вяземскому уезду XVI века сказано: «Государь и великий князь Иван Васильевич всея Руси […] поместьем пожаловал Федора да Марью Мелентьевых детей».

Случай это поистине необычный, можно даже сказать – беспрецедентный. Получается, что дети Василисы получили от Ивана Грозного поместье. По тем временам это было неслыханно щедрое пожалование (за Мелентьевыми было закреплено «в вотчину», то есть в полную собственность, полторы тысячи десятин поместной пашни вместе с деревнями, обширными лугами и лесами). Облагодетельствованные сироты убитого Мелентия нигде не служили, не имели никаких заслуг перед государством, кроме одной – их мать, вдова Василиса, стала, как бы сейчас сказали, гражданской женой покоренного ее неслыханной красотой царя.

Если это не была любовь, то что тогда можно называть любовью?

* * *
Как пишет профессор Р.Г. Скрынников, «шестой брак Грозного был счастливым, но недолгим. Он совпал со временем последних военных успехов царя и прекращения казней».

В самом деле, военные успехи Ивана Васильевича не могли не поражать. В мае 1570 года он подписал с королем Сигизмундом II Августом перемирие сроком на три года, невзирая на огромное количество взаимных претензий. В том же году датский принц Магнус был официально провозглашен королем Ливонии, дал клятву верности русскому царю и был помолвлен с княжной Евфимией Старицкой, дочерью князя Владимира Андреевича Старицкого. Естественно, Магнус приезжал в Москву, где его принимали с великой торжественностью. Фактически Ливония стала вассальным государством, и тамошнее купечество получило право свободной беспошлинной торговли в России, а взамен стало пропускать в Москву иностранных купцов, художников и техников.

А в ноябре 1572 года император Священной Римской империи Максимилиан II заключил с Иваном Грозным соглашение, согласно которому все этнические польские земли (Великая Польша, Мазовия и Силезия) отошли к империи, а Москва получила Ливонию и Литовское княжество со всеми его владениями – то есть Белоруссией и Украиной.

Биограф Ивана Грозного Казимир Валишевский пишет: «С 1554 года он вел войну со шведами из-за этой самой Ливонии. Из-за нее же шли постоянные войны с Польшей. Прерывались они только непрочными перемириями».

Теперь с этим было покончено. Вся Ливония по Двину, за исключением только двух городов – Ревеля и Риги, была в руках русских, и Иван Васильевич еще не знал, что принц Магнус уже тайно связался с его врагом – новым польским королем Стефаном Баторием (Сигизмунд II Август умер в июле 1572 года), ведя с ним переговоры о сепаратном мире. Эта измена станет очевидной лишь полгода спустя, когда Магнус, сбежав из Ливонии, окончательно перейдет на сторону Речи Посполитой.

Биограф Ивана Грозного Р.Ю. Виппер в связи с военными успехами царя даже высказывает следующее соображение: «Если бы Иван IV умер […] в момент своих величайших успехов на западном фронте […] историческая память присвоила бы ему имя великого завоевателя, создателя крупнейшей в мире державы, подобного Александру Македонскому. Вина утраты покоренного им Прибалтийского края пала бы тогда на его преемников: ведь и Александра только преждевременная смерть избавила от прямой встречи с распадением созданной им империи.

В случае такого раннего конца […] Иван IV остался бы в исторической традиции окруженный славой замечательного реформатора, организатора военно-служилого класса, основателя административной централизации Московской державы.

Ивану Грозному, однако, выпала на долю иная судьба, глубоко трагическая. Он прожил еще […] и это были годы тяжелых потерь, великих несчастий для страны».

* * *
Да, военные успехи Ивана Васильевича в те годы не могли не поражать, а вот в личной жизни вдруг произошла катастрофа.

Однажды государь принимал очередного шведского посла. Велась крайне важная беседа относительно взаимных претензий на побережье Балтийского моря, и присутствовали на этом совещании только самые приближенные люди. Вдруг посреди оживленной беседы царь резко встал и ушел. Шведский посол был в полном недоумении, ему и в голову не могло прийти, что Иван Васильевич, бросив важные переговоры, побежал на женскую половину, в Василисину опочивальню, толкнул дверь, но она оказалась заложена изнутри…

Взбешенный царь кликнул стражников, и один из них всем телом ударил в дверь. Под его немалым весом та едва не сорвалась с петель.

– Обыскать! – обрывисто приказал царь.

Он слышал только глухие удары у себя в груди и мелко дрожал, чувствуя, как его одолевает гнев.

Василиса стояла посреди опочивальни – как всегда, румяная и красивая, вот только глаза у нее были странно расширены, а ворот расстегнут. Под суровым взглядом Ивана Васильевича она вдруг побелела, замахала руками и кинулась к выходу. Однако царь ловко поймал ее за косу и рванул к себе.

Василиса упала на колени, а в это время стражники вытащили из-за полога постели трясущегося от ужаса мужчину.

Это только говорят, что вероятность быть застигнутыми врасплох лишь усиливает ощущения любовников. На самом деле, такого и врагу не пожелаешь. Хотя, с другой стороны, находясь во дворце самого Ивана Грозного, для которого жизнь человека ничего не стоила и без особого повода, можно было бы и поумерить свой пыл.

Относительно имени этого молодого красавца существуют разные мнения. Например, В.Н. Балязин пишет: «По одним известиям, это был царский оружничий[13] князь Иван Тевекелев, по другим – сокольничий[14] Иван Колычев».

В.Б. Кобрин также называет имя Тевекелев («реально существовал князь Иван Тевекелев, служивший в опричнине и ставший оружничим»), а вот профессор Р.Г. Скрынников называет другое имя: «Иван будто бы заметил, что ей приглянулся князь Иван Девтелев, который тотчас же был казнен».

Это же имя называют и многие другие. В частности, Анри Труайя пишет: «Несколько месяцев спустя выясняется, что у Василисы есть любовник – Иван Девтелев».

Историки Л.Е. Морозова и Б.Н. Морозов высказывают следующую версию: «В 1572–1573 годах в окружении Ивана Грозного действительно находился оружничий Иван Теветелев (а не Деветелев) родом из татарских мурз».

Конечно же, этот самый Теветелев-Девтелев тут же повалился на колени. Василиса же лишилась сознания и упала рядом. Потом молодой красавец, видя, что его участь уже решена, вышел на середину терема, смелым взглядом окинул дрожавшего от ярости царя и сказал:

– Государь! Винюсь перед тобой, скрывать нечего. И ведаю, что меня ждет лютая казнь. А только позволь мне напоследок правду сказать тебе. Загубил ты Василисиного мужа, губишь теперь и ее. Погляди на себя, подумай, гоже ли тебе молодую жену иметь. Лучше бы ты…

Острый конец царского посоха прервал эту речь.

– Молчи, собака!

Василиса лежала в глубоком обмороке. Царь забился в припадке. Шведский посол его в тот день так и не дождался.

* * *
По одним источникам, Василиса была пострижена в монахини. Например, Роберт Пейн и Никита Романов утверждают, что «Василису Мелентьеву сослали в монастырь в 1577 году». Профессор Р.Г. Скрынников пишет, что «по показаниям летописцев, еще совсем молодой и красивой, она была заточена в один из подгородних монастырей».

У историка Н.И. Костомарова читаем: «Три из предыдущих его жен – Анна Колтовская, Анна Васильчикова и Василиса Мелентьева – были заточены в монастырь и должны были благодарить Бога за то, что царь оставил им жизнь».

Уточняется даже, что в случае с Василисой это был один из монастырей в Новгороде. В частности, у Л.Е. Морозовой и Б.Н. Морозова написано: «Иван IV приказал неверную возлюбленную заточить в новгородский монастырь (где она вскоре умерла)».

А вот по другим источникам, Василиса Мелентьева была похоронена заживо в одном гробу со своим убитым любовником. В частности, В.Н. Балязин рассказывает, что «царь тут же, на месте, убил соперника и велел похоронить вместе с Василисой в одной могиле». Впрочем, он тут же оговаривается, что тут «легенды сливаются в один поток».

И уж совсем невероятную версию высказывает биограф Ивана Грозного Анри Труайя («его казнят у нее на глазах, сама она вешается»). Мнение В.Б. Кобрина совершенно иное («умерла она, видимо, своей смертью»).

Как бы то ни было, на следующий день в Александровской слободе происходили похороны. На окраине была вырыта широкая могила. Священник, совершавший богослужение, якобы даже не знал, кто лежит в гробах, привезенных из Кремля. Ему просто не назвали никаких имен. От имени царя Богдан Бельский передал, что поминать нужно просто «усопших рабов Господних».

За годы своего кровавого правления Иван Грозный приучил священников к повиновению, а посему во время отпевания над закрытыми гробами было произнесено такое весьма необычное поминовение. В церкви присутствовал один Богдан Бельский. Гробы были забиты наглухо, потом их вынесли и спешно зарыли в приготовленной безымянной могиле, в каких обычно хоронили самоубийц и бродяг, найденных на обочинах дорог. По распоряжению все того же Бельского, холма над этой могилой насыпать не стали.

В одном из этих двух гробов точно лежал Теветелев-Девтелев. А вот кто находился в другом? Возможно, это была еще живая Василиса Мелентьева. Во всяком случае, у В.Н. Балязина мы можем прочитать следующее: «На отпевании присутствовал один из опричников. Он стоял совсем рядом с могилой, и, когда поп перестал читать отходную, и стало совершенно тихо, ему слышался тихий шорох, доносившийся, как ему казалось, из одного из гробов. Это еле шевелилась и замученно дышала живая Василиса с кляпом во рту, вся опеленутая веревками».

* * *
В книге «Иван Грозный» Казимира Валишевского читаем: «Царь приблизил одну за другой двух наложниц – Анну Васильчикову и Василису Мелентьеву. Обе они признавались его супругами, хотя для сожительства с ними он испросил только разрешения своего духовника, понимавшего, очевидно, что для такого человека, как Иван, нужно изобретать более эластичные правила. Вокруг обеих наложниц царя создалась масса легенд. Судьба их вдохновила многих поэтов и романистов. В одной известной драме Островский выводит обеих героинь и противопоставляет их друг другу. Он изображает их соперничество из-за сердца Грозного. Может быть, здесь много фантастического элемента, но автор действительно воскрешает ту среду, в которой жили и страдали эти женщины. Автор делает Василису служанкой Анны, которая с ужасом видит, что ее соперница займет ее место в сердце царя, и говорит ей:



Мне страшно здесь, мне душно, неприветно

Душе моей; и царь со мной не ласков,

И слуги смотрят исподлобья. Слышны

Издалека мне царские потехи,

Веселья шум, – на миг дворец унылый

И песнями, и смехом огласится;

Потом опять глухая тишь, как будто

Все вымерло, лишь только по углам,

По терему о казнях шепчут. Нечем

Души согреть. Жена царю по плоти,

По сердцу я чужая. Он мне страшен!

Он страшен мне и гневный, и веселый,

В кругу своих потешников развратных

За срамными речами и делами.

Любви его не знаю я, ни разу

Не подарил он часом дорогим

Жену свою, про горе и про радость

Ни разу он не спрашивал. Как зверь,

Ласкается ко мне, без слов любовных,

А что в душе моей, того не спросит…



Быть может, Островский остается историком и тогда, когда изображает Ивана наедине с Василисой уже после того, как она формально была приближена к царю. Грозный уже пресытился и хочет ее бросить. Василиса удерживает его. Ей страшно. Она говорит о мертвецах, стоящих между ними. Ее ужас передается самому царю. Василиса просит развлечь ее. Царь отвечает, что он здесь не для забавы. Она зябнет. Иван уже держит в руке кинжал, готовый поразить ее, но, по ее знаку, снимает с себя кафтан и кутает ей ноги. Василиса хочет, чтобы Иван назвал ее царицей. Тот возмущается: «Какая ты царица? Разве я венчался с тобой, возлагал на твою голову корону?» Но она отвечает: «Зачем ты споришь с глупой женщиной? Плюнь на нее и делай то, что она хочет». Грозный и на этот раз покоряется. Она заснула. Тогда он был уверен, что она больше не слышит его, он начинает говорить ей о своей любви. Он, отваживавшийся на все, не смел ей раньше этого сказать.

Нам ничего неизвестно о причинах немилости, постигшей обеих возлюбленных царя. Быть может, Островский опять угадал это, вложив в его уста следующие слова, обращенные к Васильчиковой: «Ты похудела, я не люблю худых»…

* * *
Профессор Р.Г. Скрынников приводит интересный факт: «Падчерица Грозного Мария Мелентьева вышла замуж за Гаврилу Пушкина, одного из предков А.С. Пушкина».

Считается, что Гавриил Григорьевич Пушкин, или Гаврила Пушкин, как он фигурирует в документах тех лет, родился примерно в 1560 году. Впервые в исторических документах он появляется в 1579 году, когда женится на Марье, дочери хорошо известных нам Мелентия и Василисы. А в 1638 году он скончался, приняв перед смертью монашеский постриг.

Его наследниками стали два сына – Григорий Гаврилович и Степан Гаврилович Пушкины.

Все это выглядит весьма странно. Если бы Василиса подверглась царской опале, ее дети уж точно не удержали бы в своих руках подаренную громадную вотчину. Между тем дети Василисы Мелентьевой достигли совершеннолетия и поделили между собой землю. Во всяком случае, в вяземской писцовой книге сказано: «Марья шла замуж за Гаврила Григорьева, сына Пушкина, и тое вотчину Гаврила Пушкин да Федор Мелентьев промеж себя полюбовно поделили пополам».

Что-то во всей этой истории ну никак не вяжется…

А Гаврила Пушкин потом получил известность благодаря трагедии «Борис Годунов» (помните: «Племянник мой, Гаврила Пушкин, мне из Кракова гонца прислал сегодня»). Как известно, А.С. Пушкина всегда интересовала история его предков, и среди них он особо выделял Гавриила Григорьевича, считая его одним из самых замечательных персонажей в эпоху самозванцев.

* * *
Как всегда, парадоксально, но очень интересно мнение А.А. Бушкова. Он пишет: «Якобы царь приближает к своей опочивальне неких Василису Мелентьеву и Анну Васильчикову. По одной версии, друг с другом они не “состыковались”. По второй – соперничали друг с другом за царскую любовь. По третьей – никакой Василисы Мелентьевой не существовало вообще, а летописную запись о ней подделал Сулакадзев, мастер на такие штуки».

Сказанное нуждается в пояснении. О каком Сулакадзеве идет речь? Был такой отставной поручик Александр Иванович Сулакадзев, родившийся в 1771 году в Рязанской губернии. Но он стал известен не как офицер, а как коллекционер старинных рукописей, исторических документов и прочих «диковин», эдакий археограф-любитель грузинского происхождения. К сожалению, он был не просто собирателем. Современными исследователями Сулакадзеву приписываются многочисленные исторические подделки и сфальсифицированные приписки к подлинным рукописям.

Ю.Ф. Гаврюченков в своей статье «Русские подделки» даже называет Сулакадзева «прохиндеем от каллиграфии», «натурой стремительной и легковесной» и «фальсификатором с восточной фамилией». Он пишет: «На своей квартире он держал музей, в котором хранилось около 290 рукописей по большей части собственного изготовления […] Будучи неуемным фантазером и трудолюбивым писцом, Сулакадзев старательно заполнял белые пятна русской истории».

А вот В.Б. Кобрин хоть и называет Сулакадзева «известным фальсификатором рукописей», но все же задается оставляющим какие-то надежды вопросом: «Не было ли, однако, в распоряжении Сулакадзева каких-то неизвестных нам сегодня источников?»

Разобравшись с этим, продолжим теперь чтение А.А. Бушкова: «Совершеннейший мрак! Вроде бы Суздальская летопись говорит, что в суздальском Покровском женском монастыре похоронена “супруга царя Ивана Васильевича Анна”, – но это, тут же восклицают оппоненты, может касаться как раз Анны Колтовской, благо имена одинаковые. Им возражают: Анна Колтовская похоронена в Тихвинском монастыре. Летописи – источник, мягко говоря, своеобразный. Даже если не подвергать сомнению их подлинность и признавать, что их создатели следовали за реальностью.

Как прикажете поступить со следующим казусом: источник под названием “Мазуринский летописец” сообщает, что специально созванный Собор дал царю разрешение на четвертый брак с “царицей Анной” (речь тут может идти исключительно о Колтовской). Однако два года спустя была написана “Новгородская вторая летопись”, где сказано, что царь только что женился третьим браком на Марфе Васильевне Собакиной. Четвертый брак, согласитесь, никак не может предшествовать третьему. Обе летописи, безусловно, подлинные. Вот такая неразбериха царит в описаниях Иоанновых браков…

Ну, а что же фантазеры? Они внесли свой вклад, можете не сомневаться! Джером Горсей поведал землякам, что «тиран», оказывается, развелся с женой-черкешенкой, заточил ее в монастырь, после чего «выбрал себе в жены из многих своих подданных Наталью, дочь князя Федора Булгакова, славного воеводы, пользовавшегося большим доверием и опытного на войне. Но вскоре этот вельможа был обезглавлен, а дочь его через год пострижена в монахини».

Никто, кроме Горсея, ни о какой “Наталье Булгаковой” не упоминает, да и существование “князя Федора Булгакова” вроде бы под большим вопросом. Но Горсей, похоже, послужил первопроходцем в сомнительном мероприятии по фабрикации вовсе уж мифических “жен Грозного”. Его последователи таковых наплодили несметное количество: Авдотья Романовна, Анна Романовна, Марья Романовна, Марфа Романовна (дались им эти Романовны!), а также Амельфа Тимофеевна и Фетьма Тимофеевна. Все до одной – персоны вымышленные».

К сожалению, приходится в очередной раз констатировать, что история – это такая наука, в которой нет ничего объективного. Не то что любое мнение, любой документ можно оспорить: даже если он и является подлинником, то лишь отображает чью-то субъективную позицию по тому или иному вопросу. А где гарантия, что эта позиция верная? В связи с этим вполне обоснованным выглядит утверждение о том, что историк – это человек, избегающий мелких фактических ошибок при построении совершенно ошибочной общей картины. И уж точно недаром говорят, что никто так не изменил историю человечества, как историки.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

У. М.Уотт, П.Какиа.
Мусульманская Испания

Сергей Нечаев.
Иван Грозный. Жены и наложницы «Синей Бороды»

В. А. Зубачевский.
Исторические и теоретические основы геополитики

Александр Север.
«Моссад» и другие спецслужбы Израиля

Эжен Эмманюэль Виолле-ле-Дюк.
Осада и оборона крепостей. Двадцать два столетия осадного вооружения
e-mail: historylib@yandex.ru
X