Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Борис Башилов.   Московская Русь до проникновения масонов

Миф о безмерности русской души

I

       Среди русской интеллигенции широко был, распространен миф о бескрайности, безгранности русского национального характера. Черты своего неуравновешенного характера — результаты своей беспочвенности, русская интеллигенция переносила на весь русский народ. В своей известной книге "Русская идея", получившей широкое распространение среди иностранцев Н. Бердяев вещал, например:
       "...В душе русского народа есть такая же необъятность, безгранность, устремленность в бесконечность, как и в русской равнине... Русский народ не был народом культуры по преимуществу, как народы Западной Европы, он был народом откровений, он не знал меры и легко впадал в крайности".        Уродливые типы, порожденные детищем Петра Первого — антирусской западнической интеллигенцией и крепостническим шляхетством, скопированным Петром Первым с польского шляхетства, все эти Онегины, Печорины, Обломовы, объявлялись характерными национальными русскими типами.
       Но это был только один из бесчисленных мифов, выдуманных интеллигенцией о русском народе и России. В своей спорной, но весьма интересной по мыслям книге "Ульмская ночь" М. Алданов совершенно справедливо выступает против мифа о бескрайности русского характера.        "Ничего похожего на бескрайность, — пишет он, — нет в лучшем из ранней русской прозы, — в "Фроле Скобееве", в "Повести временных лет", в "Горе-Злосчастии". А записки старых русских путешественников, как подлинные, так апокрифические? Все эти умные и толковые люди скорее удивлялись безмерности западной". 40
       Русский героический эпос дает огромный материал, показывающий всю ложность мифа о безмерности русской души и исключительной полярности русского национального характера.
       При сопоставлении русских былин с героическим эпосом народов средневековой Европы — в смысле безмерности характеров героев, именно герои русского эпоса оказываются людьми, лишенными необузданных, безмерных страстей.
       "О "Нибелунгах" не стоит и говорить: там все "безмерно" и свирепо. Остановимся лишь на "Песне о Роланде", поскольку Франция "классическая страна меры". Какие характеры, какие тяжелые страсти в этой поэме? Безупречный, несравненный рыцарь Роланд, гнусный изменник Ганелон, святой Тюрпен, рог Роланда, в который рыцарь дует так, что у него кровь хлынула из горла. Карл Великий, слышащий этот рог за тридевять земель и мчащийся на помощь своему слуге для разгрома 400-тысячной армии неверных, — все это "безмерно". А речь Роланда перед боем, а его гибель, а его невеста — где уж до нее по безмерности скромной и милой Ярославне! А смерть Оливье! А казнь изменника! В "Слове о полку Игореве", напротив, все очень просто, сильных страстей неизмеримо меньше, и за грандиозностью автор не гоняется. Ни безупречных рыцарей, ни отвратительных злодеев. В средние века рыцари, говорят, шли в бой и умирали под звуки "Песни о Роланде". Под звуки "Слова о Полку Игореве" воевать было бы трудно. Обе поэмы имеют громадные достоинства, но безмерности в русской во всяком случае неизмеримое меньше — снова скажу, слава Богу. А былины? Какая в них бескрайность? Эти чудесные произведения, в сущности, по духу полны меры, благоразумия, хитрецы, добродушия, беспечности. Один из новейших историков русской литературы пишет: "В былинах истоки русского большевизма и его прославление"! Я этого никак не вижу. По сравнению с западно-европейскими произведениями такого же рода, былины свидетельствуют, напротив, об очень высоком моральном уровне. В них нет ни пыток, ни истязаний, да и казней очень мало. Нет и "ксенофобии". Об индусском богатыре Дюке Степановиче автор былины отзывается ласково, как и об его матери "честной вдове Мамельфе Тимофеевне", а Владимир стольно-киевский так же ласково приглашает его: "Ты торгуй-ка в нашем граде Киеве, — Век торгуй у нас беспошлинно". 41
       Об отсутствии безмерности русской души наглядно свидетельствует "и русское законодательство времен Владимира Святого и Ярослава Мудрого; оно было гораздо умереннее и гуманнее многих западно-европейских. В "Русской Правде" штраф преобладает над казнями и даже над тюрьмой. В ту пору в Германии отец имел право собственной властью казнить сына. Не умевший читать и писать князь Владимир, услышав, что у Соломона сказано: "Вдаяй нищему Богу взаим дает", велел "всякому нищему и убогому приходить на княжий двор брать кушанье и деньги из казны". 42
       И средним людям средневековой Руси и выдающимся представителям средневековой Руси была глубоко чужда интеллигентская безмерность и интеллигентская истеричность. Такой выдающийся представитель средневековой Руси, как Нил Сорский не принимал безмерность как неотъемлемое свойство русского народного характера и осуждая ее писал:
       "И самая же добрая и благолепная делания с рассуждением подобает творити и во благо время... Бо и доброе на злобу бывает ради безвременства и безмерия".
       Не менее метко и другое замечание М. Алданова:
       "...Отметить зло в ангеле, отметить добро в демоне, это идея чисто русская и, кстати сказать, противоположная бескрайностям: умеряющая, не слишком восторженная, — мир не делится на черное и белое. Это тоже ведь из Нила Сорского".
       Да, это из Нила Сорского! А разве Нил Сорский не является типичным образованным человеком Московской Руси — характерной чертой которого была гармоничность, та внутренняя цельность духа, которая по мнению И. В. Кириевского 43 является полной противоположностью раздвоению сил разума у людей европейской культуры.
       Достоевский считает, что всякая односторонность и исключительность — черта европеизированной русской интеллигенции, а не национального характера русского народа. В книге известного философа Н. Лосского "Достоевский и его христианское миропонимание", мы, например, читаем:        "Всякую односторонность и исключительность он осуждает, — пишет Лосский, — и считает ее не соответствующей русскому характеру. В 1861 г., как и в дальнейшей своей деятельности вплоть до пушкинской речи, он говорит, что "в русском характере замечается резкое отличие от европейского, резкая особенность, что в нем по преимуществу выступает способность высоко-синтетическая, способность всеприимчивости, всечеловечности". 44
       А там, где есть резкая способность к всепримирению, к синтезу, там нет места бескрайности, как типичной черте национального характера. Н. Лосский правильно отмечают, что наличие известных крайностей в характере русского человека не есть свойство только русского народного характера, "что каждый народ, как целое, совмещает в себе пары противоположностей. Например, русскому народу присущи и религиозный мистицизм и земной реализм..."
       "В практической жизни для русского народа в высшей степени характерны, с одной стороны, например, странники "взыскующие града", вроде Макара Ивановича (один из героев романа "Подросток". Б. Б.), но с другой стороны, не менее характерны и деловые люди, создавшие, например, русскую текстильную промышленность или волжское пароходство. Сочетание таких противоположностей, как религиозный мистицизм и земной реализм, имеется, конечно, не только у русских, но и у французов, немцев, англичан... ". 45
 

II

       "...Под "русской безмерностью", — указывает М. Алданов, — иностранцы теперь (это не всегда так было) разумеют крайние, прямо противоположные и взаимно исключающие мысли, ведущие, разумеется, и к крайним делам в политике, к подлинным потокам крови".
       С такой трактовкой "русской безмерности" М. Алданов решительно не согласен.
       Парируя нелепые ссылки на Разинщину, Пугачевщину и другие восстания и бунты, как на доказательство врожденой безмерности русского народа, — Алданов резонно указывает, что и "...на западе были точно такие же восстания, и подавлялись они так же жестоко. Прочтите у Жан-Клода, у Эли Бенуа, что делали во Франции "Драгуны" в 1685 году. Людей рвали щипцами, сажали на пики, поджаривали, обваривали, душили, вешали за нос. Это было в самой цивилизованной стране Европы, в пору grand siecle в царствование короля,  который не считался жестоким человеком. Впрочем, и Стенька и Емелька, по случайности тоже действовали и были казнены при самых гуманных монархах. И вы легко найдете во Франции того времени такие же образцы и ницшеанства с кистенем и демоничности со щипцами, притом в обоих лагерях. Между тем Франция никак не причисляется к странам "бескрайности", напротив она считается страной меры. Да и ничего не было ни мистического, ни иррационального, ни даже максималистского в причинах, лозунгах, требованиях русских восстаний. Астраханские бунтари не хотели платить подать на бани и желали раздачи хлеба голодным. Булавин обещал, своим людям, что они будут вдоволь есть и пить. Бунтарям, сбегавшимся к Разину и Пугачеву, смертельно надоели поборы и насилия воевод и помещиков. И над всем преобладали ненависть, зависть, желание пожить вольной, необычной жизнью, уйти от жизни тяжелой и осточертевшей. То же самое было в западно-европейских восстаниях. По учению Хомякова, тоже очень любившего "бескрайности", русский народ "вышел в отставку" после избрания царя Михаила Федоровича... " 46
       Иван Грозный, на которого русские интеллигенты любят особенно ссылаться, как на олицетворение русской бескрайности, — М. Алданов не считает типичным русским царем.
       "...Иван Грозный, — указывает он, — нисколько не характерен ни для русской культуры, ни для русских царей. Другие, цари обычно делали приблизительно то же, что делало громадное большинство монархов в других странах... "
       Общеизвестно, что пытки заимствованы русским средневековым законодательством от германских народов. В смысле своего размаха и изощренной жестокости пытки всех европейских народов далеко оставляют за собой пытки русского законодательства. В этом отношении "безмерные" русские оказались неважными учениками у европейцев, которых русские европейцы выдают за образец меры во всем.
       Завороженные самогипнозом об идеальной Европе, русские историки судят Московскую Русь не по реальной, утопавшей в крови Европе, а по идеальной, никогда не существовавшей Европе.
       "Европейские народы воспитывались не кнутом и застенками", — гордо заявляет историк Ключевский, возмущаясь существованием пыток в Московской Руси, заимствованных, как мы уже указывали, у запада. Это заведомая историческая ложь.
       Русские историки очень любят вспоминать об опричниках Иоанна Грозного, но забывают о диком разгуле святейшей инквизиции по всей Европе, о Варфоломеевской ночи, о городах, в которых были сожжены все женщины по обвинению в связи с нечистой силой, о том, что саксонский судья Карпцоф в одной крошечной Саксонии казнил 20.000 человек. О Иоанне Грозном и безмерности его души вопят все, и русские и немецкие историки. Но ни одни из русских и немецких историков не вспоминает о крайностях души немецкого судьи Карпцофа.
       По Уложению отца Петра, смертная казнь налагалась за 60 видов преступлений. Во Франции же, которая "воспитывалась не кнутом и застенком", казнили за 115 преступлений, то есть смертная казнь применялась без малого в два раза больше, чем в России в царствование Алексея Михайловича. В Англии, куда Петр также ездил учиться мере и гармонии, в его время было казнено 90.000 человек. До поездки Петра заграницу Московские застенки были детской игрой, по сравнению, с застенками современной Европы.
       Обучившись европейской "гуманности", Петр, вернувшись на родину, увеличил, по примеру европейских законодательств, больше чем в три раза применение смертной казни. Если при его отце она применялась в 60 случаях, то он стал применять ее в двухстах случаях.
 

III

       В большой русской политике трудно обнаружить следы безмерности и крайностей русской души. Русская большая политика, наоборот, чрезвычайно характерна своей редкой последовательностью на протяжении ряда веков. Определив исторические цели, русские государственные деятели с редким упорством стремились их выполнить.
       Поэтому нельзя ничего возразить М. Алданову, когда он пишет:
       "...Во внешней политике (это теперь "модный" вопрос) цари были империалистами в меру, как столь многие другие правители. Отличие в их пользу: ни один из русских царей никогда не стремился к мировому господству. Это выгодно отличает их от Александра Македонского, от Цезаря, от Наполеона, от Карла Великого, в меньшей степени от Карла V. Цари чрезвычайно редко командовали своими армиями, не считали себя великими полководцами, следовательно и психологически не могли стремиться к военной славе". 47
       Я лично совершенно согласен с М. Алдановым, когда он даже события большевистской революции не считает доказательством врожденных крайностей русской души. Русская душа в крайностях большевистской революции, по его мнению, не повинна.
       "...У самого Ленина своих личных идей было немного. Его идеи шли частью от Маркса, частью от Бланки. Да он и изучал философию так, как в свое время немецкие офицеры изучали русский язык: сама по себе она ему была совершенно не нужна, но ее необходимо было изучить для борьбы с врагом. Как же можно считать большевистскую идею русской?" 48
       И М. Алданов справедливо замечает, что очень часто русские писатели выдавали за русские типы — типы заимствованные из иностранной литературы. Русские писатели второго и третьего ряда в данном случае не были особенно оригинальны. Они только рабски копировали русских "мыслителей" из числа западнической интеллигенции, которые как сороки тянули из чужих гнезд в свое космополитическое гнездо все, что привлекало их жадный взор.
       Поэтому, что можно возразить против следующего возражения М. Алданова сторонникам теории о бескрайности русского характера.
       "...не на вершинах, а пониже вершин русской художественной литературы особенно часто за подлинно-русское выдавалось то, что в действительности им никак не было. В пору появления "На дне" сколько было восторгов у бесчисленных в то время поклонников Максима Горького по поводу "русской" философии старца Луки, с его "утешительной неправдой", благодаря которой несчастные люди забывают о своей беде и нужде! Горький никогда никаких своих идей не имел, — я достаточно и читал и знал его. Старец Лука свою философию позаимствовал у Ибсеновского доктора Реллинга.  Он тоже проповедовал "ложь жизни".
       — Ложь жизни"? Не ослышался ли? — спрашивает доктор Грегерс Берде.
       — Нет, я сказал "ложь жизни". Потому что надо вам знать, ложь жизни есть стимулирующий принцип. Отнимая у среднего человека ложь жизни, вы вместе с тем отнимаете у него счастье.
       Цитирую по очень плохому переводу; вероятно, в подлиннике это звучит лучше". 49
       Звучало это, конечно, недурно, но старец Лука свою философию позаимствовал все же не у Нила Сорского, не у Сергия Радонежского, не у Оптинских старцев, а у ...Ибсеновского доктора Реллинга.
       Русские святые, старцы и мирские мыслители руководствовались совсем не теми идеями, которые вещали Лука и другие выразители псевдорусской безмерности.
       "...самые замечательные мыслители России (конечно, не одной России), — пишет М. Алданов, — в своем творчестве руководились именно добром и красотой. В русском же искусстве эти ценности часто и тесно перекрещивались с идеями судьбы и случая. И я нахожу, что это в сто раз лучше всех "бескрайностей" и "безмерностей", которых в русской культуре, к счастью, почти нет и никогда не было, — или же во всяком случае было не больше, чем на Западе. Выдумка эта почему то (мне не совсем понятно, почему именно), польстила русскому национальному самолюбию, была на веру принята иностранцами и стала у них общим местом". 50
       Чем скорее русские люди расстанутся с лживым мифом о русской безмерности, тем будет для них лучше. Очень плохо, когда человек имеет превратное понятие о своем характере. Но неизмеримо хуже, когда он имеет совершенно превратное представление о характере народа, к которому он принадлежит.
 


40Л. Алданов. "Ульмская ночь". 232 стр.
41Л. Алданов. "Ульмская ночь". стр. 257 - 258.
42Л. Алданов. "Ульмская ночь". 261 стр.
43Кириевский. "О характере просвещения Европы и о его отношении к просвещению России". Стр. 217-218.
44Н. Лосский, стр. 366.
45Н. Лосский, стр. 366.
46М. Алданов. "Ульмская ночь". Стр. 241.
47М. Алданов. "Ульмская ночь". Стр. 243.
48М. Алданов. "Ульмская ночь". Стр. 235.
49М. Алданов. "Ульмская ночь". Стр. 253 - 254.
50М. Алданов. "Ульмская ночь". Стр. 253 - 254.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Николас Хаггер.
Синдикат. История создания тайного мирового правительства и методы его воздействия на всемирную политику и экономику

Александр Фурсенко.
Династия Рокфеллеров

Джон Аллен.
Opus Dei

Юрий Бегунов.
Тайные силы в истории России

Дуглас Смит.
Работа над диким камнем: Масонский орден и русское общество в XVIII веке.
e-mail: historylib@yandex.ru
X