Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Леонид Васильев.   Проблемы генезиса китайского государства

Ван и вассалы: принцип взаимных связей

Взаимоотношения между ними развивались в русле все тех же иньских традиций, хотя, естественно, отличались некоторыми новыми чертами, вызванными изменившимися обстоятельствами. Как и в Инь, во главу угла ставился принцип родства, клановых связей: сородичи вана, прежде всего члены его клана, его ближайшие родственники по мужской (значительно реже и меньше — по женской) линии обладали преимущественным, если не исключительным правом на долю богатства, власти, почета и привилегий. Но в Чжоу подобные отношения, конструировавшиеся по иньским стандартам, складывались как бы заново, проделывая в убыстренном варианте тот путь, на который у шанцев ушли столетия.

Чжоусцев было мало, много меньше, чем иньцев. В «Шу цзин» и «Ши цзи» говорится о 3 тыс. воинов-чэнь, которые были в распоряжении У-вана в решающей битве с иньцами. Правда, тексты упоминают еще о 45 тыс. солдат, но они были не столько чжоусцами (если чжоусцы вообще входили в их число), сколько главным образом их союзниками [333, т. 3, с. 367; 296, гл. 4, с. 55; 69, с. 184]. Кроме того, чжоусцы в культурном плане явно отставали от иньцев, хотя это отставание к моменту конфликта с Инь было — за счет заимствования иньской культуры—уже не очень значительным и заметным4.


Малочисленность и сравнительная отсталость чжоусцев побуждали их еще до схватки с иньцами — и тем более после победы — особенно энергично копировать иньские стандарты, в частности принцип конического клана со свойственной ему исключительной властью и абсолютным авторитетом старшего в клане. Восприняв идею сакрализации власти вана и значительно усилив ее за счет тезиса о «мандате Неба» и ритуально-символической связи Неба с ваном («сыном Неба»), чжоусцы еще больше возвысили божественный статус правителя, обладателя небесной благодати (мин; дэ), и тем придали принципу подчинения младших старшему в клане небесно детерминированную силу.

Власть чжоуского вана считалась божественной и непоколебимой, ибо он в качестве избранника Неба и старшего в своем кладе (главы линии да-цзун) и во всем роде Цзи был носителем ритуально-культовой благодати. Покорность ему, подчинение его власти были бесспорной нормой, причем в первую очередь и главным образом со стороны его ближайших родственников, владельцев уделов. Разумеется, это же относилось и ко всем другим, которые по его милости и при его благосклонном содействии обрели уделы и власть, получили возможность приносить жертвы своим предкам.

Очень важно подчеркнуть, что величие вана зиждилось не только на авторитете силы, хотя сила его, особенно в начале Чжоу, была существеннейшим фактором. Если бы речь шла только о военной мощи, любой усилившийся вассал мог бы бросить вызов власти вана и в случае удачи занять его место, как то неоднократно случалось в иных странах. В чжоуском Китае, унаследовавшем и резко усилившем в этом плане иньские нормы, высшая власть и божественное величие вана, равно как и обязательства младших (владельцев уделов и сановников в первую очередь) по отношению к нему, были незыблемы, священны, абсолютны сами по себе вследствие общепризнанной природы вещей, по закону обладания благодатью-дэ. Священный и вполне явственно ощущавшийся каждым трепет по отношению к божественной фигуре правителя, покорность его слову и решению способствовали тому, что слова вана было достаточно, а решение его было равносильно норме закона. Соответственно и формальному закреплению вассальных обязательств в виде строго разработанного церемониала инвеституры в самом начале Чжоу придавали еще сравнительно мало значения — во-первых, в этом еще не ощущалось нужды (сила неписаной нормы и слова вана много важнее обрядового оформления сделки), а, во-вторых, необходимый ритуал просто еще не был выработан. Со временем появились и ритуал и церемониал, а вассалы приносили публичные клятвы верности [319]. Но за строгостью формы скрывалась слабость власти вана, авторитет и сакральная сила которого оказывались уже недостаточными для сохранения порядка и обеспечения абсолютного повиновения (как, впрочем, не очень-то помогали уже и ритуалы и клятвы).

Все это объясняет, почему среди многих сотен раннечжоуских надписей на бронзе не очень много тех, которые повествуют о таких важных событиях, как создание первых уделов и наделение ими родственников и сподвижников. В наиболее ранних из них к тому же текст достаточно туманен и уж во всяком случае непохож на чуть более поздние, явственно имевшие характер важного документа, повествующего о торжественном ритуале инвеституры.

Вот, например, надпись «Мин гун гуй»: «Ван приказал Мин-гуну во главе трех цзу отправиться с походом в восточные районы, с тем чтобы основать там поселение. [Титул] Лу-хоу» [272, т. 6, с. 106]. Если бы не приводившаяся выше цитата из «Цзо чжуань» об основании удела Лу, подкрепленная одной из песен «Ши цзин» (№ 300) [76, с. 454], трудно было бы отождествить Мин-гуна (он же Лу-хоу) с сыном Чжоу-гуна Бо Цинем, которому был пожалован в торжественной обстановке удел Лу. В самом тексте надписи, весьма лаконичном, об этом не говорится.

Аналогично обстоит дело с надписями о Син-хоу, который, как сообщает в комментарии к надписям Го Можо, был третьим из шестерых наследников Чжоу-гуна, упоминавшихся в «Цзо чжуань» [313, т. 28, с. 604—605]. В надписи «Май цзунь» сказано: «Ван приказал мне, Син-хоу, быть хоу в Син» [272, т. 6, с. 40а]. Лаконичность и тавтология текста показательны: ни об обстоятельствах, ни о церемониале, ни о локализации или уточнении состава пожалованного удела речи нет. Правда, согласно еще одной надписи, «Чжоу-гун гуй» (обе датированы временем Кан-вана), ван повелел своему чиновнику зафиксировать, что Син-хоу жалуются подданные (чэнь) трех групп: люди из Чжоу, люди из Дун, люди из... [272, т. 6, с. 39а]. Упомянутые этнонимы [или топонимы) Го Можо локализует в районе р. Вэй, т. е. в исконных чжоуских землях. Но ничего более точного в этих надписях нет, как и еще в двух, где говорится об увековечении боевых заслуг того же Син-хоу [272, т. 6, с. 42—43].

Лаконичность и неясность в надписях о пожалованиях: в самом начале Чжоу позволяют заключить, что к точности и письменной фиксации факта об объеме пожалования в то время не стремились, во всяком случае близкие родственники чжоуского правителя. Для представителей родовой знати Чжоу причастность их к клану правителя и близкое родство с ним были достаточной гарантией прочности их статуса и права на определенные привилегии, так что формальной фиксации этого они нe придавали —да и просто не привыкли придавать — серьезного значения. Но в подобном положении находились далеко не все из числа тех, кто оказывался в фаворе и получал в качестве милости удел и иные пожалования. Интересны в этом смысле надписи, касающиеся карьеры Не Лина (Не-хоу), о котором уже упоминалось.

Есть некоторые основания считать, что он был не чжоусцем, а принадлежал к той части иньских высокопоставленных чиновников, которые пошли на службу к победителям и с помощью своих знаний и талантов пытались сделать карьеру. Из надписей явствует, что Не Лин был близким сотрудником Мин-гуна (старшего сына Чжоу-гуна, владельца удела Лу), что он ведал канцелярией, вел основные записи и что за успешное выполнение столь ответственной работы получал поощрения. В одной из надписей сказано, что он вместе со своим шефом направился в Лу. В другой («Лин гуй») — что супруга вана пожаловала ему за заслуги «десять связок раковин, десять цзя (семейно-клановых групп) чэнь, сто жэнь-ли (людей) [272, т. 6, с. 36]. В наиболее пространной надписи «И хоу Не гуй» говорится, что Не Лин удачно выполнял поручения вана и в результате стал владельцем удела, причем обстоятельства пожалования ему удела описаны весьма подробно [329, с. 63—65; 116, с. 403— 405].

Обилие надписей, описывающих детали карьеры Не Лина, их обстоятельность, не идущая ни в какое сравнение с лаконизмом записей о пожаловании уделов близким родственника чжоуских правителей, говорят о том значении, которое придавал письменной фиксации своих прав и привилегий сам Не Лин. Это объясняется, видимо, тем, что, во-первых, Не Лин имел менее значительный статус и для него было весьма существенным закрепление каждого своего шага вверх. А во-вторых, будучи мастером письма, знатоком канцелярского дела, и носителем соответствующих иньских традиций (быть может, также и соответствующих профессиональных знаний), он, вероятно, привык к составлению необходимых документальных текстов, что и было; им реализовано в столь важные для его карьеры моменты 5. Как бы то ни было, но профессиональная деятельность Не Лина оказала, видимо, определенное воздействие на отношение к роли фиксации статуса в документах. Это было связано, возможно, и с тем, что к тому времени представители первого поколения владельцев уделов, получавших их из рук первых чжоуских правителей без особого церемониала, лишних слов и документов, начинали сходить со сцены. Вставал вопрос о наследовании, не всегда, по-видимому, решавшийся гладко, без сложностей и конфликтов. Вполне естественно, что проблеме формальных норм и документированного закрепления права на наследство стали уделять большее внимание, нежели прежде. И вот здесь-то опыт Не Лина стал достаточно широко распространяться.

В надписях стали более пространно описываться церемониальные обряды, сопровождавшие момент инвеституры, т. е. утверждения правителем права на наследование отцовского удела. Соответственно, видимо, большее внимание стало уделяться и самому этому акту, приобретавшему все большую ритуальную и политическую значимость, о чем, в частности, свидетельствует обширная надпись «Да Юй дин», преамбула которой, рассказывающая о Вэнь-ване и «мандате Неба», уже приводилась. В основной части текста идет конкретно-деловое описание, связанное с введением Юя во владение его уделом. На церемонии, состоявшейся в Цзунчжоу, лично возглавлявший ее Кан-ван, сын Чэн-вана, обратился к Юю с речью, в которой призывал нового владельца удела быть достойным преемником его предка Нань-гуна и, следуя примеру своих предшественников, оказывать помощь вану в управлении страной и в надзоре за варварами жун. В заключительной части текста перечислялось все пожалованное: «Жалую тебе ритуальные сосуды, парадную одежду, колесницу и лошадей. Жалую тебе управителей уделом четырех чиновников-бо, жэнь-ли от конюших (колесничих?) до крестьян (шу-жэнь) 659 человек. Жалую тебе управителей варварами-и 13 чиновников-бо из числа подданных (чэнь) вана, людей (жэнь-ли) 1050 человек. [Жалую]... земли...» [272, т. 6, с. 34].

Из текста надписи вытекает, что новый владелец удела получил право владеть всеми теми знаками отличия (сосуды, одежда, колесница), землями и проживающими на них людьми (включая поставленных над ними чиновников-управителей), которые принадлежали его предшественнику. Вместе с уделом, правами и регалиями новый владелец унаследовал и обязанности, о которых в тексте надписи сказано достаточно четко: держать под строгим контролем соседей-варваров и оказывать помощь в управлении страной. И эти обязанности Юю с честью выполнял, о чем свидетельствует текст другой надписи, «Сяо Юй дин», повествующей о событиях, связанных с его военными походами и успехами: в одном из крупных сражений он одержал победу над значительными силами — видимо, над коалицией соседних племен — убив 4802 и взяв в плен 13081 человека [272, т. 6, с. 35].

Таким образом, уже с появлением, первых записей об инвеституре в текстах и в политической традиции Чжоу был четко определен принцип взаимных связей вана с его вассалами: ван жалует удел и связанные с этим статус, права и привилегии, в обмен на что вассалы из числа владельцев уделов обязаны нести военную и административную службу и подносить сюзерену-вану дань и подарки. Однако четко был определен в начале Чжоу лишь сам принцип, причем и он был далек от абсолютной обязательной нормы и давал широкий простор для вариаций, что следует специально подчеркнуть, поскольку при характеристике системы взаимоотношений между ваном и его вассалами в Чжоу подчас руководствуются данными идеализированных дидактических схем из «Чжоу ли», «Ли цзи» и «И ли», составленных в конце Чжоу или в Хань и ставивших своей целью воспеть идеальную структуру древности. В частности, это касается проблемы титулов и иерархии, имеющей прямое отношение к тому, о чем идет речь.

Известно, что аристократия как явление, неизбежно сопутствующее обычной удельной системе, формируется медленно, на протяжении ряда поколений [116, с. 341], причем в процессе сложения высшего слоя в ранних государствах большую роль играет иерархия как структурная форма существования аристократии. Иерархия тем более важна в тех случаях (и к ним в первую очередь относится чжоуский Китай), когда политические связи осложнены и даже опосредованы связями клановыми, т. е. когда удельные формы взаимоотношений тесно переплетены с патерналистскими. Однако складывается четкая иерархия не сразу, да и не всегда она бывает столь идеально четкой, как говорится в учебниках. Даже в случае с чжоуским Китаем, когда на протяжении веков шел явственный процесс становления и закрепления в нормативных обычаях и ритуальных обрядах строгого соответствия между степенью родства, должностью, титулом, имуществом, правами и привилегиями, многое в конечном счете зависело от реального и динамично колеблющегося соотношения сил, влияния, заслуг, способностей того или иного представителя высшего слоя.

Схемы «Чжоу ли» [324, т. 11, с. 364—366], «Ли цзи» [286, т. 20, с. 501—503] и «Мэн-цзы» [292, с. 399—400] изображают лестницу из пяти титулов (гун, хоу, бо, цзы, нань), которые в синологии соотносятся с европейскими герцог — маркиз — граф — виконт — барон. Иерархия титулов в схемах выдержана строго, и ей соответствуют четко очерченные различия в размерах земельных владений. Однако специалистами достаточно убедительно доказано, что по меньшей мере применительно к Западному Чжоу, к которому ее обычно наиболее охотно прилагают, эта иерархия не отражает реальной действительности [116, с. 324—329]. На практике титулы легко и безболезненно взаимозаменялись (Лу-гун именовался также Лу-хоу; Шао-гун — Шао-бо), иногда они опускались вовсе (Юй, унаследовавший Нань-гуну и явно имевший право на титул, в надписях не титулуется, как и Не), что явно никак не сказывалось на статусе лиц, о которых идет речь.

Это, разумеется, не значит, что титулы вовсе не имели значения или мало что значили в начале Чжоу. Напротив, все стремились именоваться высшими титулами, носителей которых было много больше; чем обладателей низших (по логике строгой иерархии с установившимися нормами должно было быть наоборот). Просто в начале Чжоу титул значил много меньше, чем должность и даже конкретная личность, обладающая должностью, как о том уже упоминалось. Титул был атрибутом личности, вес и место которой определял не он, а реальные заслуги, родство, должность и т. п. Только позже, по мере институционализации аристократии, титул стал более точно и четко соответствовать должностям, владениям и власти. Ведущим же моментом в системе вассальных связей была должность, которая, однако, сама чаще всего была функцией степени родства. Но родство давало лишь право на должность. Должность же была основой власти владельца удела, выступавшего в качестве сановника, причем привилегированного. Конечно, владелец удела был слугой вана, но автоматика его наследственных прав и прерогатив делала его менее зависимым от власти центра, что и сказалось впоследствии на результатах.

Это принималось во внимание в административной системе центра. Существовали методы контроля над уделами, которые сводились к инспекциям со стороны вана и к отчетам со стороны его вассалов. В «Мэн-цзы» сказано, что «сын Неба» регулярно дважды в год совершал экспедиционное турне, посещая своих вассалов с целью инспекции их хозяйства, доходов, правления [292, с. 72, 495; 187, т. 2, с. 34—35, 311—312]. И хотя регулярность и здесь идет от заданной схемы, нет сомнений в том, что чжоуский ван спорадически, хотя бы в ходе его военных походов, наносил визиты тому или иному из своих вассалов и тем самым действительно осуществлял инспекцию на местах. В частности, Ли-ван в свое время посетил удел Э-Хоу, располагавшийся на юго-восточных границах Чжоу, причем встреча его с будущим мятежником была весьма задушевной, сопровождавшейся пирами и состязаниями, как об этом сказано в надписи «Э-хоу дин» [272, т. 7, с. 1076]. В данном случае стремившийся к обеспечению лояльности своего вассала Ли-ван не преуспел и цели не достиг [116, с. 391], но в принципе такой метод личной инспекции вана — особенно в ранний период Западного Чжоу, когда власть и могущество правителя были вне сомнений, а реальные возможности вассалов были еще достаточно ограниченными,— не только мог, но и должен был приводить к позитивным результатам.

Кроме вана подобную инспекцию осуществляли его доверенные лица, включая специальных военных инспекторов армии (вроде Юн Фу, о котором сказано в нескольких кратких надписях, повествующих о его деятельности на юго-восточных рубежах Чжоу, близ расположения варваров Хуай и И [272, т. 6, с. 596—62а; 328, ч. 5, с. 107—111; 116, с. 395—396]), отправлявших медиативные функции чиновников-арбитров и даже родственников правителя, прежде всего его жен [116, с. 395]. Число инспекторов и инспекций было особенно значительным в самом начале Чжоу [116, с. 412], когда упоминания о них встречались и в надписях, и в описаниях из «Шу цзин». Инспекторами были посланы в Инь поднявшие затем мятеж братья У-вана Гуань-шу и Цай-шу. Для инспекции в Су, согласно надписи «Ши Сун гуй», был направлен Ши Сун [272, т. 6, с. 71а]. С инспекцией в удел Дэн, как это явствует из надписи «Юй цзюе», ездил сановник Юй, сам правитель удела и активный военачальник, владелец сосудов «Да Юй дин» и «Сяо Юй дин» [272, т. 6, с. 496].

Согласно «Мэн цзы», вассалы также были обязаны периодически наносить визиты верности с отчетом о положении дел в уделах [292, с. 72, 495]. И действительно, вассалы с подарками, данью и просто визитами вежливости, согласно гл. «Ло-гао» «Шу дзин», довольно часто посещали ставку вана и уж во всяком случае не забывали о подношениях, за регулярностью поступления которых призывали следить сами чжоуские правители [333, т. 4, с. 544; 175, с. 51]. Это касалось и той части варварской периферии внешней зоны, которая поддерживала связи с Чжоу и признавала сюзеренитет вана. В надписи «Дзунчжоу чжун» сказано, что главы 26 образований южных и восточных И прибыли в Цзунчжоу [272, т. 6, с. 51а]. Конечно, все подобные визиты были скорее спорадическим, даже чрезвычайным явлением, нежели регулярной практикой. Но они способствовали консолидации власти вана, укреплению связей его с вассалами и союзниками, выработке реальной оценки его положения и возможностей, определению текущих задач и прочим политическим акциям.

Наконец, весьма важным рычагом контроля центра за положением на местах была традиционная, восходящая к глубоким временам седой древности практика реципрокности, проявлявшаяся в данном случае в щедрости правителя по отношению к его вассалам. Пышные пиры, богатые ритуальные жертвоприношения и щедрые подарки и раздачи вана, а также его жены был существенным элементом, поддержания престижа правителя, чей статус стоял недосягаемо высоко. Описания этих пиров и ритуалов даны в песнях «Ши цзин» (№ 282, 283 и др.) [76, с. 429—430 и сл.], о подарках упоминается в надписях. К числу престижных подарков, оценивавшихся как проявление щедрости и великодушия вана, можно отнести также и такие прерогативы, как право на знамя, колесницу, регалии, ценную утварь и прочие символы расположения вана, которые тщательно перечисляются в надписях о пожалованиях. Особо ценилось знамя, бывшее символом власти правителя удела, бережно передававшееся по приказу вана в руки наследника. В надписи «Да Юй дин» среди всего прочего специально подчеркнуто: «Жалую тебе знамя твоего предка Нань-гуна» [272, т. 6, с. 34а]. О том же упомянуто в связи с инвеститурой и в надписи «Шань дин» [272, т. 6, с. 656]. И речь не только о том, что знамя дарится новому его владельцу. Суть дела в том, что таким торжественным и фиксированным в документе актом ван щедро делится с новым владельцем удела частью своих верховных прерогатив.

Тесная связь между правителем и вассалами была особенно заметной при первых чжоуских ванах, по отношению к которым владельцы уделов были не более как чиновниками, уполномоченными на местах, командирами гарнизонов в этнически чуждом окружении. Тогда эти владельцы еще далеко не были могущественными аристократами, владетельными князьями, каковыми они (по крайней мере наиболее удачливая часть их) становились позже. И получая из рук вана владение, регалии и серьезные прерогативы, они были искренне рады, благодарны и едва ли могли даже мечтать о чем-либо большем. Ряд надписей дает основание считать, что такая ситуация в начале Чжоу была нормой, что ваны активно вмешивались во внутренние дела уделов, практически еще не претендовавших, на значительную автономию.

Так, в раннечжоуской надписи «Чжун дин» идет речь о том, что ван (скорее всего Чэн-ван) жалует подчиненного своего сановника в должности тай-ши (историографа) Сюна — некоего Чжуна — участком земли, который принадлежал до сих пор Сюну. Из контекста надписи и комментария к нему явствует, что сам Сюн желал наградить своего подчиненного, но самостоятельно сделать этого не имел права [272, т. 6, с. 16]. В надписях «Кай дин» и «Доу Би гун» говорится о том, что ван лично назначает (или утверждает) в должности чжу сы-ма и цзюнь сы-ма чиновников, исполнявших соответствующие обязанности в двух разных уделах [272, т. 6, с. 57, 77—78а]. Из всех трех документов очевидно, что важные акции в уделах должны были либо осуществляться от имени вана, либо подтверждаться специальными решениями центра. Это убедительно свидетельствует об эффективности администрации вана в самом начале Чжоу.

Позже ее эффективность начала заметно снижаться вследствие усиления уделов. Происходило постепенное перемещение власти из центра на периферию, причем наиболее интенсивно оно шло, как следует полагать, в период правления безликих правителей из числа преемников Чжао-вана, живших наследием своих великих предшественников и понемногу его «проедавших». Наиболее сильные из числа последних западночжоуских ванов вроде Сюань-вана пытались, видимо, затормозить, если не обратить вспять, неумолимый процесс упадка власти вана. Однако это в конечном счете оказалось не в их силах, несмотря на то что в отдельных случаях тот же Сюань-ван мог навязать свою волю уделам, например Лу, где он сумел поставить правителем своего ставленника, который, правда, вскоре был свергнут и заменен другим [274, гл. 1, с. 8].

Словом, во взаимоотношениях вана с его вассалами на протяжении первых полутора-двух веков существования Чжоу произошли заметные изменения. Они были наиболее существенными в отношениях центра с уделами промежуточной зоны и даже еще точнее — с уделами внешнего пояса этой зоны, т. е. с пограничными уделами, располагавшимися далеко от центра Чжоу (если считать этим центром Чэнчжоу-Лои) и граничившими с племенами внешней зоны. Собственно, именно упомянутые уделы и стали вскоре определять политику чжоуского Китая. Обратим внимание на особенности их развития.




4 Указывая на развитое искусство составления раннечжоуских текстов на бронзе, Н. Барнард предложил считать уровень развития чжоусцев равным нньскому, если не превосходящим его. Но выдвинутые им аргументы, воспроизведенные П. Уитли, недостаточно убедительны (см. [261, с. 111—112]).
5 Не Лин, возможно, был не единственным в своем роде высокопоставленным иньским сановником на службе у чжоусцев. В 1976 г. в Шаньси был обнаружен сосуд с пространной надписью, из которой явствует, что владелец сосуда Цзян был потомком иньца, поступившего на службу к чжоускому вану в качестве придворного историка [282, 1978, № 2, с. 139—158]. Впрочем, существует мнение, что Не Лин был связан родством с владельцем сосуда, о котором идет речь [281, 1978, № 5, с. 315].
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Екатерина Гаджиева.
Страна Восходящего Солнца. История и культура Японии

М. В. Воробьев.
Япония в III - VII вв.

Леонид Васильев.
Проблемы генезиса китайского государства

А. Ю. Тюрин.
Формирование феодально-зависимого крестьянства в Китае в III—VIII веках

Эдвард Вернер.
Мифы и легенды Китая
e-mail: historylib@yandex.ru
X