Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Леонид Васильев.   Проблемы генезиса китайского государства

Трансформация социально-политической структуры

Специалисты довольно единодушно фиксируют заметные структурные изменения, происходившие в чжоуском Китае на рубеже Чуньцю и Чжаньго (т. е. в VI—V вв. до н. э.) в сфере социально-политических отношений. Отмечается сильно возросшая социальная мобильность населения, в том числе вертикальная, тесно связанная с отмечавшимся уже процессом перехода к административно-территориальным связям и выдвижения на чиновные должности аутсайдеров, не связанных с правителями и крупными аристократами клановьм родством. На фоне общей трансформации древнекитайского общества от удельно-кланового, феодально-децентрализованного в сторону централизованно-бюрократического социально-политический ее аспект сыграл весьма важную роль. Имеется в виду формирование специфического слоя служивых ши, которые в этой своей структурной функции просуществовали в централизованной китайской империи вплоть до XX в., занимая ключевые позиции в административной системе (шэньши).

Этимология понятия «ши» уходит по меньшей мере к началу Чжоу. Судя по текстам, излагающим суть реформ Гуань Чжуна в Ци, термином ши в то время именовались воины-землепашцы, т. е. организованные по-военному привилегированные общинники [274, гл. 6, с. 79—80]. Возможно, генетически они восходили к тем военнопоселенцам, которые были включены в свое время в число восьми иньских армий и долгое время обитали в районе Лои. Независимо от того, в какой степени указанная связь реальна, само вычленение в схеме Гуань Чжуна воинов-ши означало, что слой ши в то время мыслился как реально существующая социальная общность. Быть может, военнопоселенцы в то время еще не именовались термином «ши» (схемы Гуань Чжуна в этом смысле — не убедительное доказательство). Но то, что впоследствии они были названы именно так, может быть воспринято как свидетельство существования определенного функционально-генетического родства между раннечжоускими и гуаньчжуновскими воинами-военнопоселенцами, с одной стороны, и более поздними воинами-ши — с другой.

Существовал, однако, по меньшей мере, и еще один важный источник возникновения ши как социального слоя. Речь идет о, захудалых коллатеральных линиях знатных аристократических кланов. Как то бывало и в других раннефеодальных структурах (в частности, в средневековой Европе), отпрыски захудалых линий обычно уже не имели средств к существованию и в то же время не желали смириться с этим и оказаться в рядах обычных крестьян-общинников (хотя некоторым из них приходилось довольствоваться именно таким положением). Отличаясь от обычных крестьян некоторой степенью родственной близости к власть имущим и имея потому несколько более благоприятные стартовые возможности (получение необходимого образования, приобщение к нормам аристократической этики, несколько больший достаток — хотя бы в молодости), довольно многочисленные представители низшей прослойки господствующего слоя аристократии уже в период Чуньцю стали представлять собой немалую социальную силу.

Статус ранних ши (VII в. до н. э.) не вполне ясен и, видимо, не был единым для всех. Одни из аристократических отпрысков, как упоминалось, смирялись со своей участью и переходили практически на положение землепашцев (видимо, именно эта часть ши по статусу сближалась с теми воинами-ши, которые существовали и ранее,— похоже на то, что отличие их от обычных крестьян-общинников заключалось как раз в том, что они не платили податей, но зато были обязаны нести военную службу господину). Они становились теми воинами, наделы которых, как упоминалось, позже становились единицей отсчета для пожалования кормлений в некоторых царствах, например в Цзинь. Другие (в частности, видимо, более образованные и способные) могли переключать сферу своей активности в русло гражданской администрации, становиться чиновниками, управителями чужих владений, мастерами церемониала, наконец, учителями [162, с. 8]. Данные «Ли цзи» (гл. «Ван-чжи») дают основание считать, что в период Чуньцю, когда это было важным и имело значение, ши как низший слой знати еще были причастны и к формально-ритуальным привилегиям: если ван имел право на семь храмов-алтарей в честь его предков, чжухоу соответственно на пять, а да-фу на три, то ши имели право на один такой храм, тогда как простолюдины-ши подобных прав не имели [286, т. 20, с. 569, см. также т. 22, с. 1081].

Материалы «Цзо чжуань», наиболее полно и подробно рисующие социально-политическую структуру чжоуского Китая в VIII—VI вв. до н. э., позволяют заключить, что динамика изменений здесь сводилась вначале к значительному усилению роли феодальной знати, крупных аристократов-сановников (цинов и да-фу) в политической жизни и администрации царств [162, с. 31—34], о чем уже шла речь выше. Однако со второй половины этого периода и особенно заметно в VI—V вв. до н. э. ситуация стала изменяться. В то время как истребление в феодальных междоусобицах привело к значительному сокращению общего числа владетельной знати с резким возвышением и укреплением социально-политических позиций немногих за счет остальных, общая масса членов низших слоев знати — слоя ши — начала заметно расти. Численный рост ее сопровождался переходом к ши многих из тех функций, что раньше были достоянием и даже прерогативой весьма многочисленного слоя феодальной знати — цинов и да-фу. Однако новый слой ши уже заметно отличался от того слоя цинов и да-фу, функционально заменить который он был призван.

Статистика приведенных в «Цзо чжуань» описаний событий и деяний, связанных с деятельностью представителей слоя ши, показывает, что вплоть до середины VII в. до н. э. ни один из них конкретно не назван: слой ши, судя по всему, в то время еще не был общественно значимым. Из пятерых ши, упомянутых в текстах второй половины VII в. до н. э., трое были воинами (включая телохранителей), один — управителем аристократического владения и еще один — спутником Чжун Эра в его странствиях (из тех, что не получили удела по воцарении господина, т. е. из стоявших в социальном плане сравнительно низко и сделавших для господина сравнительно не так уж много,— возможно, он тоже был телохранителем). В текстах середины VI в. до н. э. ши встречаются чаще — прежде всего как воины и офицеры армий различных царств, а ближе к концу VI в. до н. э.— как чиновники-управители чужих владений. В текстах рубежа VI—V- вв. до н. э. видное место занимают ши новой генерации — Конфуций и его ученики,— по большей части выступавшие в функции администраторов, но одновременно и офицеров. Кое- кто из них уже делал заметную карьеру, выдвигаясь в результате заслуг в ряды важных сановников. Такая же картина и в последних по времени, текстах «Цзо чжуань». Приведший эту статистику Сюй Чжоюнь приходит к резонному выводу, что в конце периода Чуньцю значение представителей слоя ши в социально-политической структуре чжоуского Китая заметно усилилось, причем некоторые из них —наиболее удачливые — достигали большого влияния и играли важную роль в политической жизни [162, с. 34—37].

С истреблением и исчезновением с политической сцены феодально-клановой знати, владетельных аристократов, не только их функции, но и их прерогативы — по меньшей мере частично — переходили к новому слою служивых-ши. Речь идет, в частности, о кодексе чести и этики. Воспитанные в домах знати, служивые-ши — во всяком случае в лице их первого потока — впитали в себя основы этого кодекса, бывшего для всех них ключом, открывавшим двери наверх. С увеличением числа и роли ши кодекс чести и добродетельного поведения стал моральной основой служебного долга каждого из них, что и послужило фундаментом для дальнейшего возвеличения этической нормы, для создания эталона цзюнь-цзы в учении Конфуция [18, с. 98 и сл.].

Переключение в этике ши центра тяжести с клановых связей на моральные нормы было заметным еще до Конфуция. Уже в первой половине VI в. до н. э. были нередки случаи использования чужаков-аутсайдеров на службе, причем получавший должность в чужом владении, а то и чужом царстве чиновник ревностно доказывал свое право отправлять ее, идентифицируя себя с господином в соответствии с нормами этики. Эта идентификация стала со временем нормой поведения. Правители различных царств чжоуского Китая в V—IV вв. очень охотно брали себе на службу чиновниками и министрами чужаков, знания и опыт которых — при отсутствии кланово-патриархальных связей и при вынужденной идентификации чужака с господином—играли немалую роль в осуществлении реформ, ведших к укреплению централизованной администрации, как то было с У Ци в Чу, Шэнь Бухаем в Хань, Шан Яном в Цинь и др.

Упадок патриархально-клановых связей, цементировавших внутреннюю структуру уделов, имел наряду с дезинтеграцией крестьянской общины большое значение в изменении характера социально-политических отношений и еще в одном существенном аспекте — во взаимоотношениях власть имущих с народом, от позиции и поддержки которого зависело столь многое, особенно в условиях перманентной нестабильности. Если в Западном Чжоу и даже в начале Чуньцю жители того или иного удела-клана поддерживали все акции своего господина практически автоматически, полностью идентифицируя себя с ним и разделяя его судьбу, то со второй половины Чуньцю ситуация начала меняться. Жители столиц и крупных поселений городского типа (го-жэнь) все чаще и все более определенно вмешивались в политические события, принимая сторону того или другого претендента на власть, заключая соглашения, отдавая предпочтения, выдвигая требования и т. п. [11]. Если принять во внимание, что количество таких поселений постоянно и быстро увеличивалось, что разрыв патриархально-клановых связей и дезинтеграция в рамках мелких поселений, земледельческих общин превращали массу податного производительного населения в весьма аморфную совокупность социальных групп и даже индивидов, условия жизни, поведение и настроения которых во многом зависели от характера и достижений администрации, то легко увидеть, сколь сложной стала задача управлять царством и даже крупным уделом. Неудивительно, что реформаторы и мыслители искали наиболее оптимальных решений этой проблемы и что аналогичными поисками были насыщены многие из хорошо известных древнекитайских трактатов. В конце Чуньцю такие поиски только начинались, основная доля их приходится на период Чжаньго. Однако они уже шли, и весьма активно, причем первые решения сводились к элементарным и основанным на традиционных принципах реципрокности раздачам и подаркам.

Здесь стоит напомнить, что метод щедрых раздач приносил свои дивиденды и в ожесточенных междоусобных войнах в рамках типично феодально-клановой структуры начала Чуньцю. Так, в 613 г. до н. э. один из претендентов на циский трон добился желаемого тем, что раздал все свое имущество. «Цзо чжуань» (14 г. Вэнь-гуна) пишет, что, когда у него не хватало собственных доходов, он апеллировал к запасам правителя-гуна и других лиц. В результате этот претендент собрал вокруг себя немалое количество клиентов (здесь употреблен тот самый знак ши, которым позже обозначали чиновников) и после смерти правителя занял его место [313, т. 28, с. 792]. Еще пример из того же источника (9 г. Сян-гуна). Когда в 564 г. до н. э. после очередного конфликта с Чу цзиньский правитель возвратился домой, он предпринял щедрые раздачи, открыв все свои амбары и склады, с тем чтобы расположить народ к себе. Раздачи сделали свое дело: народ был удовлетворен, так что в последующих трех столкновениях с Чу правитель Цзинь пользовался прочной поддержкой подданных и держался крепко [313, т. 29, с. 1243].

Этот метод еще активнее применялся, когда на фоне распада патриархально-клановых связей от умелого политического лавирования зависело все больше и больше. Для примера стоит еще раз напомнить о возвышении клана Чэнь (Тянь) в Ци, щедрые раздачи которого способствовали тому, что в междоусобных схватках с другими цискими уделами он неизменно пользовался поддержкой цисцев и выходил победителем [313, т. 21, с. 1821, т. 22, с. 2342]. В сообщении «Цзо чжуань» под 544 г. до н. э. (29 г. Сян-гуна) рассказано, как в двух царствах — Чжэн и Сун — знатные кланы Хань и Юэ (соответственно) приобрели престиж и власть щедрыми раздачами в голодный год [313, т. 30, с. 1560]. Но если применительно к VI в. до н. э. речь идет по преимуществу о таких же раздачах, как и в древности (открывались амбары, кормились голодные), то с начала V в. до н. э. появляется в этом плане и кое-что новое.

Так, согласно «Цзо чжуань», в 493 г. до н. э. (2г. Ай-гуна) цзиньский всесильный сановник Чжао Ян, обращаясь к армии перед решающей битвой с войсками Чжэн, пообещал, что в случае успеха каждый будет щедро вознагражден: высшие да-фу получат по сяню, низшие да-фу — по округу-цзюнь, ши — по 100 тыс. му, тогда как простолюдины и рабы — соответственно продвижение и освобождение [313, т. 32, с. 2313—2314]. И хотя вся эта шкала наградных от начала и до конца выглядит не более чем схемой, к тому же довольно сомнительной12, смысл всей речи очевиден: каждый может добиться награды и повышения вне зависимости от статуса, клановых связей, места в иерархии и т. п. Иными словами, на смену феодально-иерархической структуре с характерным для нее определением места человека в обществе в зависимости от его происхождения, от степени генеалогического родства и во многом обусловленной ею должности в обществе снова вышла на передний план идея меритократии с тесно связанной с ней практикой социальной и индивидуальной вертикальной мобильности. В новых условиях укреплявшейся централизации всей социально-политической структуры это означало, что в административной системе делается сознательный акцент на привлечение и поощрение честолюбивых, активных, способных, и амбициозных выходцев из низов, из числа которых правители стремятся создать жизнеспособный и эффективный централизованный аппарат управления.

Его создание в разных царствах чжоуского Китая заняло практически весь период Чжаньго, V—III вв. до н. э. Усилиями выдающихся администраторов и реформаторов того времени, едва ли не в первую очередь, по мнению Г. Крила, Шэнь Бухая [118], была заложена основа той бюрократической административной системы, которая затем на протяжении свыше двух тысячелетий была стержнем, институциональной базой, фундаментом китайской империи.




12 Начать с того, что распоряжаться сянями Чжао Ян явно не мог: считанные сяни в Цзинь принадлежали влиятельным аристократам (одним из них был сам Чжао) и явно не служили разменной монетой. Что касается округов-цзюнь, то они только появлялись в начале V в. до н. э., так что статус их применительно к 493 г. неясен. Возможно, что сяни уже делились на округа и пожалование округа-цзюнь означало в этом контексте лишь высокую чиновную должность. Что касается ши, то 100 тыс. му каждому отличившемуся дать просто было невозможно — цифра явно преувеличена. Простолюдины могли получить продвижение, но остается не вполне ясным, что делали в войске ремесленники и торговцы, перечисленные рядом с крестьянами как отдельные социальные категории простолюдинов. Для схемы такое перечисление годится и понятно, для реальной речи — сомнительно. То же относится и к рабам, к тому же нескольким категорий.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Под редакцией А. Н. Мещерякова.
Политическая культура древней Японии

Чарльз Данн.
Традиционная Япония. Быт, религия, культура

Дж. Э. Киддер.
Япония до буддизма. Острова, заселенные богами

А. Ю. Тюрин.
Формирование феодально-зависимого крестьянства в Китае в III—VIII веках

М. В. Крюков, М. В. Софронов, Н.Н. Чебоксаров.
Древние китайцы: проблемы этногенеза
e-mail: historylib@yandex.ru
X