Список книг по данной тематике

Реклама

Мурад Аджи.   Европа, тюрки, Великая Степь

Мир Дикого Поля

Пример с колобком показателен: без муки ничего вкусного не выпечешь. Что бы ни говорили, но колобок, даже замешенный на сметане, несъедобен… Подобное произошло и с российской историей: без правды получится ли история великого народа?

Только ИСТИНА — горькая правда! — лучшее лекарство для России, для ее будущего. Только она спасет страну от обрушившихся позора и гибели. Ибо в высшем своем значении История есть орудие охраны Истины от наседающего сочинительства. Утвердившаяся ложь не принесла счастья никому: ни славянам, которым надели не их шапку, ни тюркам, с которых эту шапку сняли.

Но историческая Правда осталась! Она не исчезает — лишь иногда забывается. К сожалению, пока она не на официальной бумаге. В народной памяти, преданиях и легендах…

Как долго еще нам, братьям, в слепой ссоре жить? Сколько еще ненавидеть друг друга? И во имя чего? Уже и родство свое забыли, не помним, с чего началась кровавая ссора: столько веков волками на мир смотрим. Русские не виноваты в трагедии тюрков. Она началась задолго до Киевской Руси…

Все началось в IV веке. Европа трепетала тогда, заслышав конский топот, завидев пыль на дороге. То был сигнал о приближении кипчаков, города замирали в ожидании своей судьбы, беспокойство поселялось в них. Завершалось Великое переселение народов.

В IV веке начал складываться лик современной Европы! Европейские народы обрели свободу от власти римских деспотов. Ненавистная империя рухнула, языческий Рим пал. А вместе с ним пала прежняя зависимость, унижение, рабство и страх, которые более семи веков терзали Европу, делая ее едва ли не самым отсталым уголком цивилизованного мира — очень много было не заселенной земли.

К сожалению, документов той поры сохранилось ничтожно мало — пожалуй, лишь записки византийского посланника Приска и еще несколько бумаг. Только они написаны очевидцами. Остальное выведено много позже трусливой рукой и на лживой бумаге.

Ни об одном народе, ни об одной стране в Европе не написано столько откровенной лжи, как об Аттиле и его соплеменниках, основателях Дешт-и-Кипчака. Все грехи, известные миру, приписаны тюркам. Дикари, кочевники, гунны, разрушители, варвары… Что еще?

Европейские историки, словно издеваясь над кипчаками, разделяли их на «народы» и «народики», редко кто говорил об общности пришельцев, об их национальном единстве. Об их культуре, наконец. Слово «тюрк» обрело оттенок безликой дикости. Называться тюрком стало неприличным!

А новые имена кипчакам придумывали не случайно. Греки когда-то дали им имя «гунны». Правда, слова «гунны» и «тюрки» в их лексиконе поначалу означили одно и то же. Вот строка из византийского документа 572 года: «В это время гунны, которых мы обычно называем тюрками…» Потом у слова «гунн» появилось новое значение — «сброд», «толпа».

Почему толпа? Разве народ, завоевавший полмира, может быть толпой? Или — сбродом? Под знаменами кипчаков действительно стояли солдаты из поверженных стран — сильный подчинил себе слабых. Однако в прижившемся слове «гунны» нет и намека на коренной народ, в руках которого реяли боевые знамена. Гунны превращены в безымянную массу, враждебное войско, не имеющее даже этнических признаков. Но так ли это на самом деле?

И кто они, с точки зрения европейцев?

В Британской энциклопедии статья о них весьма пунктуальна. Акцент делается на кочевом характере их жизни, о культуре подчеркнуто умалчивается. Даты исторических событий точны… Но понять, что за народ скрывает слово «гунны», невозможно. На каком языке он говорил, тоже не установить. Сказано много и — ничего.

Вроде бы есть статья, формально правильная, но отсутствие важнейших деталей не позволяет считать ее источником информации. Это, надо заметить, стало почти негласным законом для научной литературы о тюрках. Складывается ощущение, что недоговорки едва ли обязательное условие иных публикаций… Видимо, такова цель авторов: говорить, не договаривая.

В России писали о гуннах куда грубее и откровеннее: «Кочевой народ, сложился во II–IV веках в Приуралье из тюркоязычных хунну и местных угров и сарматов, — читаем в Энциклопедическом словаре, самом распространенном сегодня. — Массовое переселение гуннов на запад (с 70-х годов IV века) дало толчок так называемому Великому переселению народов. Подчинив ряд германских и других племен, возглавили мощный союз племен, предпринимавший опустошительные походы во многие страны. Наибольшего могущества достигли при Аттиле. Продвижение гуннов на запад было остановлено их разгромом на Каталаунских полях (451). После смерти Аттилы (453) союз племен распался».

Здесь, в каждой строчке ложь. Большая или маленькая, злонамеренная или случайная. Так, например, Великое переселение народов началось не в конце IV, а в начале II века, началось не с Урала, а с Алтая. К 70-м годам IV века тюрки уже давно сложились как народ, были хорошо известны на Востоке, имели свою литературу. В 372 году хан Баламир перешел Дон (Танаис) и вошел в степи Европы. А веком раньше тюрки заселили предгорья Кавказа и всю степь от Алтая. Говорить о том, что народ сложился в какие-то племена, явно неправильно. Как и то, что сарматы жили в Приуралье, они выходцы из Персии. И не было разгрома армии Аттилы в 451 году, это придумано европейцами.

Государство Дешт-и-Кипчак меньше всего напоминало собой «союз племен». Тюркская государственность с единым правителем, институтами власти, экономикой уже две тысячи лет назад приводила в восхищение китайцев, об этом свидетельствуют китайские хроники и, например, «Книга правителя области Шан»…

Да, были Римская империя, Византия — великие европейские державы, но был и Дешт-и-Кипчак, которому обе эти державы платили дань с начала IV века. И, право, неловко напоминать о том, что написано даже в Британской энциклопедии.

Предков надо видеть такими, какими они были, не приукрашивая, но и не скрывая их деяний. А доверяться лучше фактам, не эмоциям.

Пространства Дешт-и-Кипчака впечатляли современников. Перед страной тюрков Римская империя выглядела жалкой провинцией, а Византия — захолустным уездом. На западе она захватывала Альпы, самый центр Европы у истоков Дуная и тянулась на тысячи километров на восток — за озеро Байкал: по свидетельству византийского сановника Зимарха, араба Ибн Баттуты и других путешественников путь с востока на запад по стране тюрков занимал восемь месяцев.

На юге рубежи Дешт-и-Кипчака упирались в Босфор, граница в общих чертах сохранилась поныне, она по-прежнему разделяет Грецию и Болгарию, которая позже была каганатом Дешт-и-Кипчака и называлась Великая Булгария.

Предгорья Северного Кавказа тоже входили в Дешт-и-Кипчак, здесь граница углублялась на юг, шла по побережью Каспийского моря за «Железные ворота» в Закавказье и Иран — уже в начале III века нынешняя территория Нахичевани стала форпостом кипчаков на крайнем юге.

Северную границу царства Аттилы отсекала сама природа: непроходимые для всадника хвойные леса и болота. Один из ее участков шел по Москве-реке, другие — по Оке, Полесским болотам… Земли нынешнего Татарстана были самыми северными в Дешт-и-Кипчаке.

Огромная страна, впечатляющие масштабы… Сильнейший раздражитель для завистливых правителей Рима и Византии, которые до середины V века безоговорочно подчинялись тюркам.

Великая степная страна возникла почти на «пустом» месте… О ее существовании успела забыть Европа, ослепившая сама себя. Но страна-то была! И жили в ней тюрки, кони которых дошли до берегов Атлантического океана и Средиземного моря, топтали землю Британских островов… Это — реальная и забытая история Европы IV–V и всех последующих веков. Обратно же со своих земель тюрки никуда не уходили! Разве что в Америку.

И как бы ни отзывались потом европейцы об Аттиле, есть документы той поры. Вот по счастливой случайности неуничтоженные слова римского сановника Ромула: «Никто из тех, которые когда-либо царствовали над Скифией или над другими странами, не произвел столько великих дел, как Аттила, и в такое короткое время. Его владычество простирается над островами, находящимися в океане. И не только всех скифов, но и римлян заставляет он платить дань. Военная сила его такова, что ни один народ не устоит против нее (выделено мною. — М. А.)» Надо ли комментировать сказанное? Человек этот был искушен в политике, он сам делал политику того времени.

Не только Европа, но и Китай, Персия платили дань тюркам.

«Военная сила его такова, что ни один народ не устоит против нее…» В этих словах, видимо, истоки той ненависти, которая ослепила Европу и, кажется, до сих пор не забыта. Об армии, подобной тюркской, в мире не мечтали. Кипчаки воевали железными шашками и длинными пиками, они имели железные кольчуги и шлемы. Оружие и доспехи европейцев в основном были из бронзы. Степняки шли в бой на конях, для европейцев и конь был неслыханной роскошью… У тюрков все было не так. Все намного лучше. Их нельзя было не ненавидеть, потому что раб всегда ненавидит своего господина.

Говоря о войске кипчаков, историки обычно не замечают их явного технического и тактического превосходства. Именно тактикой боя и прекрасным вооружением побеждали тюрки отсталых европейцев. Армия их была хорошо оснащена и организована. Диких орд, нагрянувших с Востока, не было!

За тактику боя римляне прозвали кипчаков «варварами». Так когда-то греки называли самих римлян… В этом слове много загадочного. Что имелось в виду? «Варвар» поначалу означало «делающий что-либо не по правилам». У римлян оно получило иное значение — «не имеющий римского гражданства», то есть «чужак»… Видимо, есть и другие объяснения. Но в нем, в этом слове, не было уничижительного оттенка, который появился позже.

А зачем кипчакам принимать отсталые правила европейского боя? Они были художниками на поле брани! Конь и шашка делали их хозяевами положения в Римской империи и далеко за ее пределами.

Могла ли потом, после реванша, Европа простить тюркам свою былую слабость? Такое не прощается.

На Византию кипчаки смотрели как на своего данника, которому по степным адатам (обычаям) они обязаны были помогать. И помогали. В 306 году Константин сел на императорский трон, но сидел на нем не очень уверенно. По сути он был формальным императором, пока конный отряд тюрков («варваров») не разбил в 312 году войско Максенция на Мульвийском мосту, неожиданно появившись у стен самого Рима! Так кипчаки освободили Византию от римской власти. Византийский император был обязан платить за это дань.

За свободу платили греки: нормальные отношения двух стран — вассала и господина.

Аттила на правах старшего иногда позволял себе говорить с византийскими послами, сидя верхом на коне и не подавая им знака расположения. Он был хозяином Европы и послы знали об этом. Они стояли перед повелителем в придорожной пыли и ловили каждый его взгляд… От бессилия византийцы сходили с ума, они не раз пытались отравить Аттилу — другого способа свергнуть его они не знали. Разоблачив очередной заговор, в ответ на извинения Аттила произнес только одно слово: «Война!» И этого оказалось достаточно — одно-единственное слово вызвало переполох во всей великой Византии.

Император Феодосий сразу же вдвое увеличил размер дани, Константинополь смиренно выполнял любые приказы разгневанного Аттилы: только не война. Трусливые греки сжимались при каждой туче, приходившей с севера.

Они платили 350 ливров ежегодно. Но потом, после смерти Аттилы, слова потеряли былой вес, а некоторые и смысл. Страх и зависимость передавались совсем по-другому, и историки назвали эту дань «незначительным денежным взносом, вроде подарка». Хорош подарок — два ведра золотом! Позже греки отдавали уже 2000 ливров, и тоже «вроде подарка».

Но византийским императорам не свойственна щедрость. Для чего же они делали тюркам столь весомые подарки? Войн с кипчаками у них не было. Там, где тюрки действовали силой, византийцы — золотом и хитростью.

Тайное противостояние между ними существовало всегда. Оно проявлялось в большом и малом. Потому что всегда существовала заметная разница в моральном климате двух союзников. В ней, в морали — корень многих разногласий и непонимания, которые вошли в историю.

Так, однажды на пиру у царя Аттилы разгорелся спор, греки сравнили своего императора Феодосия с Богом, кипчаки — эти чистые души — недоумевали: «Нельзя сравнивать человека с Богом». Земное и небесное казалось им несовместимым. Гунны «с душевной простотой и великой безропотностью чтут свою веру», отмечали греки с улыбкой превосходства.

Но тюрки знали, «говорить и верить надо без сомнений». Так учила их житейская мудрость, на которой строилась мораль тюркского общества. Образ Бога Небесного для тюрка был превыше всего. Духовная свобода жила в их крови — и Бог хранил тюрков.

Подобные разногласия много раньше были у тюрков и с китайцами: те тоже представляли своего императора живым богом на Земле. С них, с разногласий, начались войны. Что это — конфликт веры или конфликт культур?.. Видимо, не то и не другое. Разное миропонимание.

Священная война с Китаем продолжалась почти пять столетий. Армия кипчаков раз за разом громила миллионное войско, но победа решилась не на поле брани. Искусные в дипломатии, китайцы, которых отличала иная мораль, умело сеяли раздор в тюркском обществе и наконец раскололи его на северную и южную ветвь. Сами тюрки лгать не умели. «Не лжесвидетельствуй» было заповедью их веры еще на Алтае.

Важно подчеркнуть, разногласия царя Аттилы с Римом и Византией тоже не носили военный характер: на поле брани спора не было. Все протекало сложнее и глубже — здесь снова столкнулись две культуры, восточная и западная. Два разных миропонимания, две морали. Тюрки верили в Бога Небесного, Тенгри-хана, с Его именем связывали свои победы и радости, а европейцы оставались язычниками, хотя их правители и отказались от языческих богов: к сожалению, сознание человека меняется куда медленнее, чем слетают слова с его уст.

Вольнолюбивые тюрки, протестуя против язычества Византии и Рима, предлагали свои духовные ценности… Выходит, прозвище Аттилы Бич Божий более чем точно и оправдано. Его войны были не против веры! Они были за веру в Бога Небесного!

О вероисповедании тюрков — разговор впереди, пока лишь подчеркнем, что Приск в V веке, а позже Иордан отмечали у них христианство. Однако более поздние историки «забыли» и это. (Оставим пока слово «христианство», тогда под ним подразумевалось совсем иное, нежели сегодня.)

Единственная и самая древняя версия царствования Аттилы — это «Гетика», произведение VI века, подписанное Иорданом. К сожалению, автор о своем герое имел смутное представление: он писал через сто лет после смерти полководца, писал предвзято и лукаво, под диктовку римской цензуры. Едва ли не вся черная краска, которая имелась тогда в Европе, была собрана на его страницы. Но другая литература уничтожена.

Правда, сохранилась логика событий, их канва, они-то и не увязываются с предлагаемым текстом.

Иордан назвал кипчаков гетами или готами (с его руки за тюркским народом закрепилось еще одно имя). Впрочем, Иордан, видимо, псевдоним или какое-то искаженное тюркское имя. Думать так заставляет сам автор.

«Читатель, знай, — уверял он, — что, следуя писаниям старших, я собрал с обширнейших их лугов лишь немногие цветы, и из них, в меру ума своего, сплел я венок для пытливого. Но пусть никто не подумает, что я, как ведущий свое происхождение от вышеназванного племени, прибавил что-либо в его пользу против того, что прочел или узнал. Если я и не охватил всего, что пишут и рассказывают об этих людях, то изобразил я это ведь не столько во славу их самих, сколько во славу того, кто их победил (выделено мною. — М. А.)».

В конце Иордан приписал: «Окончен труд о древности и деяниях гетов, которых победил Юстиниан-император через верного империи Велизария-консула…» Правда, эта приписка спорна, в древних текстах ее не было. (Видимо, редактированию подвергся и оригинал.)

С этой злополучной работы началось унижение тюркского народа, сознательное искажение его истинной истории. Глубокомысленное послание оставил Иордан. Загадочное. Не прочитывается ли в нем покаяние за содеянное — уж слишком он унизил свой народ. Да и сам автор недвусмысленно намекает, что он лишь лсплел венок для пытливого, что, мол, только пытливый поймет его. Однако читают «Гетику» далеко не пытливые.

В пользу своих соплеменников Иордан не написал ни слова, но вместо него говорят факты, которые он умело привел. И тем ценно его произведение: составленное из лживых слов, но правдивых фактов. Парадоксально, но это так.

А может быть, в сочинении Иордана светится его природная мудрость — ум дал ему власть над языком и пером? Может быть, перед нами не диктант римского послушника, а тайнопись, позволяющая пытливым его потомкам узнать правду о случившейся беде? Кто бы позволил ему в неволе иначе записать свой рассказ? Десятки глаз следили за ним. Но он умело расставлял точки в своей рукописи.

Уж слишком противоречивое сочинение. Концы всюду — будто нарочно! — не сходятся с концами. А в прославлении победителя явно утрачено чувство меры, оно читается ему же во вред.

Был ли Иордан кипчаком? Этот вопрос на протяжении веков не раз возникал у читателей «Гетики». Его иногда называли аланом, даже итальянцем, полагая, что человек, и тем более христианин, не мог так унижать своих родителей, своих предков.

Но он, конечно, был кипчаком. Именно кипчаком! И только кипчаком. Его поступок типичен для кипчаков, отошедших от адатов (законов) предков и по сути сменивших мораль. Они на протяжении всей своей «европейской» истории, отличались либо безмерной преданностью, либо безмерной жестокостью. Третьего не дано — половинчатости они не терпели, легко переходя из одной крайности в другую.

Собственно, вся последующая европейская история тюрков тому убийственный пример — столько войн между собой, так долго и так свирепо не вел ни один народ мира. Никто не отказывался от своих родителей так часто, как это делали европейские кипчаки. Они изменили своей вере, своей морали. И предательство стало им не чуждо…

Тому выразительный пример — записки Прокопия Кесарийского, крупнейшего византийского историка VI–VII веков. В книге «Война с готами» он рассказывает, как к императору Византии прибыли тайные послы с Дона. Предлагая сотрудничество, они спрашивали, «насколько Римской империи будет полезно, если соседние с ними варвары будут находится в вечных распрях друг с другом…». Предатели из Степи пришли сами, их не звали.

Многому, очень многому научила тюрков чуждая их морали Европа, но по-другому здесь не жили. Даже Аттила, чтобы сесть на престол, впал в грех братоубийства.

Но подлость, измена, ложь удивительнейшим образом всегда уживались в крови европейских кипчаков вместе с прежними, очень обостренными чувствами гордости, с мужеством, благородством, великодушием. Воистину, непредсказуемый получился народ! Сплав достойного с ужасным.

Кипчаки стали крайне недружны между собой, завистливы, однако не трусливы, никогда не помнят долго обиду, не таят зла, открыты, умеют безудержно веселиться, удивительно гостеприимны. Такие они и сейчас! Непредсказуемые.

Могут обещать, что угодно, клясться в дружбе и верности, но не пройдет и дня, как всё забудут, чтобы в следующий раз снова страстно обещать и клясться… Готовы поверить любой сплетне и придумать новую… Нет, они не болтуны и не притворы, действительно верят в сказанное и в услышанное. Спокойно и размеренно они ничего не умеют делать, даже дружить… Европейское «сегодня» и азиатское «вчера» будто борются в них!

Казалось бы, почему украинские «черкасы» стали славянами? Почему «русские казаки» изменили своему народу? Не зная тайны характера кипчаков и их прежней истории, ответить вряд ли возможно.

В V веке после смерти царя Аттилы в Европе началась долгая бойня, кровь лилась рекой, заливая оба берега. Многочисленные наследники полководца повели войну за власть в Дешт-и-Кипчаке. От былой пятисоттысячной армии Аттилы остались жалкие осколки, которые неистово между собой враждовали: бились другим на утеху.

А когда раскололись и «осколки», римские легионеры разрешили их последние споры. Заключив мир, третий радующийся, император Юстиниан, праздновал победу, а победителя, как известно, не судят. Вот почему именно в VI веке, когда дело было завершено, римлянам и понадобился Иордан, человек, прекрасно владеющий латынью, с добрым именем, вроде бы слабый и сломленный.

В те годы часть кипчаков уже признала власть римского императора и сама платила ему дань. Или, как написал Иордан, «предпочли попросить земли у Римской империи». Они остались в пределах Дакии. Римляне к перешедшим на их сторону тюркам относились с внешним почтением, брали их в армию, платили хорошее жалованье, давали землю и называли «федераты», этим мудреным словом показывая, что их кипчаки не наймиты, не пленники, а добровольцы, которых связывает только свободный договор.

Доверчивые степняки, как мыши в мышеловку, шли на службу к римскому императору. Кстати, с них, с этих федератов, начинается всемирная история казачества — тюрков, которые за деньги шли к неприятелю воевать против своего народа. Слепой жеребенок искал сосцы у жеребца…

Конечно, не случайно Иордан замечает, что «следовал писаниям старших» и «собрал с обширнейших лугов лишь немногие цветы». Значит, были обширнейшие луга! Были предшественники. Это — Кассиодор и другие историки, труды которых в период инквизиции таинственно исчезли. Иордан демонстративно собирал сорняки с тех лугов; за это и сохранили его труд.

Вот чем ценна его работа, читать которую надо через зеркало. То, что раздражает врага, свидетельствует об обратном: чем ничтожнее в тексте кипчаки, тем величественнее были они. В этом состоит правило «зеркального» чтения.

Печально, конечно, что человек, назвавшийся кипчаком, не нашел доброго слова для своего народа. Но своей «зеркальной правдой» он сделал иное. Половину текста, посвященного царю Аттиле, Иордан отдал его мнимому поражению на Каталаунских полях. О блестящих победах не сказано ни слова. Почему?

У тюрков, оказывается, существовало мудрое правило — «среди лягушек сам становись лягушкой». Так поступили «украинские черкасы», так поступили и «русские казаки», вынужденные прислуживать вчерашнему противнику. До них брали на себя эту грустную роль федераты и целые улусы, которые искали покровительство на чужбине. Иордан жил по тем же правилам.

В VI веке в Европе все быстро менялось, облекалось в одежды тайны, которую оберегали, как святыню. Европа скрывала позор, который скрыть нельзя. Она принялась за откровенное сочинительство.

Почему по берегам Дуная так много «малых» народов? Почему их история начинается будто из сказки?.. Почему не говорится, что они пришли на Дунай при Аттиле? Потому что после его смерти, чтобы остаться здесь, тюрки стали «лягушками», сменив имена и придумывая о себе сказочные истории.

Однако факт остается фактом: вплоть до начала XVI века (!) Центральная Европа умела говорить и писать по-тюркски.

Рим искусно провоцировал царя Аттилу, но идти против него боялся. Узнав адаты тюрков, римляне отправили к кипчакам на воспитание отпрыска знатного рода Аэция, что сходилось с традициями тюрков, у которых принято отдавать и брать на воспитание детей соперничающих кланов.

Аэций добился расположения царя Аттилы. Кипчаки сами взрастили паука и сами, как мухи, запутались в его гнусной паутине. Их широкие души, открытые другу, не допускали и мысли, что человек, с которым делили хлеб-соль, способен на подлость. Это противоречило морали Великой Степи. Но… то был европеец.

Вернувшись в Рим, Аэций, молодой и многоопытный в жизни человек, стал советником императора в сношениях с Дешт-и-Кипчаком. Поздно, слишком поздно понял Аттила, кого называл другом и братом.

Переманив и подкупив воинов Аттилы, Аэций возглавил римское войско. Годы, проведенные у тюрков, не прошли даром — соотношение сил в Европе менялось не в пользу Дешт-и-Кипчака. Уходили десятками и сотнями. Всем прибывшим римляне дали высокие воинские звания, а с помощью религии воспитывали в степном народе покорность и желание прислуживать. «Возлюби ближнего своего», — твердили ему.

Разгневанный Аттила, узнав о предательстве Аэция, потребовал от римлян выдать всех изменников, он даже представил поименный список, но римляне юлили, отказывались и лгали. Наконец они отправили к Аттиле посольство, в составе которого был и посланник византийского императора Приск. Увидав, что краткого разговора не получается, а враг скапливает силы и оттягивает время, немногословный Аттила сказал: «Иду на тебя!» Эти слова послы передали своему императору.

«Доказано, что род человеческий живет для королей, — написал по этому поводу Иордан, — по безумному порыву единого ума совершается побоище народов, и по воле надменного короля в одно мгновение уничтожается то, что природа производила в течение стольких веков».

О, мудрый Иордан! Мастерски сообщив о переманивании всадников, он будто и не заметил, что у царя Аттилы все-таки был повод произнести: «Иду на тебя!» После долгих раздумий произнес он свои слова. Царь не мог поступить иначе, это видно из текста самого Иордана!

Тяжелое предчувствие укреплялось тогда в Аттиле: измены кольцом окружили его. Рим вдохновенно проводил свою политику, он сплетал интригу за интригой, простодушные кипчаки, не искушенные в тонкостях европейской морали, выслушивали от посланников Рима одно, а видели другое. Наконец появились верные сведения о сборе на севере Италии явных и тайных противников тюрков, об их подготовке к нападению.

Аттилу охватило беспокойство — но не страх! — и Иордан мастерски передал его.

«Был он мужем, рожденным на свет для потрясения народов, ужасом всех стран, который, неведомо по какому жребию, наводил на всех трепет, широко известный повсюду страшными о нем представлениями. Он был горделив поступью, метал взоры туда и сюда и самими телодвижениями обнаруживал высоко вознесенное свое могущество. Любитель войн, сам он был умерен на руку, очень силен здравомыслием, доступен просящим и милостив к тем, кому однажды доверился. По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутой сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом кожи, он являл все признаки своего происхождения. Хотя он по самой природе своей всегда отличался самонадеянностью, но она возросла в нем еще от находки Марсова меча, признаваемого священным». И рассказал легенду: меч этот — символ божественного избрания — был открыт случайно. Некий пастух принес его Аттиле. Марсов меч, по преданию, даровал могущество его обладателю.

Однако тогда, в 451 году, смутное предчувствие останавливало полководца, подобного с ним не случалось. С тяжелым сердцем он обратился к гадателям. По обычаю, зарезали самого крупного барана, и, когда гадатель взглянул на лопатку животного, он отшатнулся и предрек беду. Не исключено, что и гадатель получил что-то из Рима. Рим тогда не скупился на щедрые подарки.

Так, до битвы на Каталаунских полях Аэций ходил в победителях — он отлично подготовился: удалось подкупить некоторых кипчаков, тайно собрать объединенное войско Европы, сошла с рук смута, посеянная в сердце непобедимого Аттилы. Все было на пользу Риму.

Аттила без раздумий принял условия Аэция, он приготовился к бою именно на Каталаунских полях, не выгодных всадникам: рельеф местности благоприятствовал римлянам… Бой должен быть именно там, где пожелали враги. Даже в этой своей ненужной уступке Аттила остался кипчаком, которому из гордости трудно отказаться от заведомо невыгодного, лишь бы не прослыть слабым в глазах окружающих.

Дурное предчувствие росло, невыносимо жгло сердце. И Аттила медлил с атакой, когда войска уже выстроились в боевые порядки. Будто какая-то неведомая сила сдерживала его коня, связывала руки, мутила разум. Неуверенность полководца тут же передалась войску, армия забеспокоилась.

Объединенная армия Европы выжидала, тоже не сделав и шага.

Прошло желанное утро, а бой так и не начинался. Едва ли не до полудня тянул Аттила, терзаемый сомнениями. Он молчал, глядя на небо, молчал и Аэций. «Бегство печальнее гибели», — наконец прервал свое молчание великий кипчак и отдал приказ, когда солнце было уже высоко.

С возгласом «ура!» (что на языке кипчаков означает «бей», «рази») всадники устремились в атаку. Битва разыгралась, как взрыв, как внезапная буря. Аэций, воспитанник самого же Аттилы, прекрасно знал тактику боя степняков, он все рассчитал правильно. Атака захлебнулась.

Такого с Аттилой еще не бывало. Кипчаки опешили. Они впервые отступили.

И тогда их царь проявил былую мудрость: он успокоился сам. Может быть, это была его самая трудная в жизни победа — победа над собой. Потом он пошел к войску и нашел, что сказать. Его краткие фразы, как звуки рубящей шашки, распаляли сердца тюрков:

«Защита — признак страха».

«Отважен тот, кто наносит удар».

«Мщение — это великий дар природы».

«Пусть воспрянет дух ваш, пусть вскипит ваша ярость».

«Идущего к победе не достигают стрелы».

«Кто пребывает в покое, когда Аттила сражается, тот уже похоронен», — эти слова завершили речь. Он выдернул из ножен шашку, взмахнул ею, изображая над войском равносторонний крест, и тихо произнес: «Алла билэ» (по-тюркски — «С Богом!» или «Бог с нами!»)

«Сарын къоччакъ!» — прогремели в ответ командиры, и их возглас[20] утонул в яростном «у-ра-а!» всего войска.

В одно мгновение все смешалось. Боевые кличи, блеск шашек и пыль, которая поднялась за ринувшимися всадниками — мир перевернулся. «Алла билэ! Алла билэ!» — боевой клич кипчаков, как гром, раздавался над осиянными Каталаунскими полями, солнце и небо теперь отражались в тюркских шашках. На этот раз битва с объединенной армией Европы закипела по-настоящему.

Десятки тысяч трупов остались там. Степняки вернулись в свой лагерь только глубокой ночью, усталые и довольные. Утром, пощадив римлян, Аттила великодушно дал уйти их недобитой армии, что европейские историки расценили по-своему. Кто же захочет даже в проигранной войне признать свое поражение? И историки засчитали Аттиле поражение, а повергнутому им Аэцию — победу. Странную победу! Не зная продолжения событий, в нее можно и поверить.

А продолжение нешуточно: «проигравший» тюрк двинул свое войско на Рим. Он, «разгромленный», прошел по городам Северной Италии, оставляя на их месте руины. На подступах к Риму царя Аттилу поджидала депутация императора во главе с папой римским Львом I.

На Амбулейском поле депутация императора умоляла Аттилу миром решить судьбу Рима. Они были готовы на все, чтобы не видеть нового погрома в своем городе. Папа римский в мольбе встал на колени, подняв над собой равносторонний крест, символ тюркской культуры. Такой же крест был на знаменах Аттилы. Так Рим признавал полное превосходство тюрков.

Немногословный Аттила, желая унизить римского императора Валентиниана, потребовал, чтобы привели его сестру Гонорию с причитающейся ей долей имущества… С тех пор Рим стал «вечным городом», а Аттила с тяжелой добычей повернул домой, оставив за плечами опозоренную столицу Европы.

Запись битвы, как запись симфонии, позволяет и через тысячу лет воспроизвести аккорды этой великой музыки жизни. Война, что любовь, что смерть, что песня, была и будет спутником человека. Понимая это, древние тюрки воспитывали молодежь по-своему. Например, юноше, не прошедшему армейскую закалку, запрещалось жениться. В Великой Степи особо уважали воинов и войны, по ним вели свою историю. Там умели оценить исход любого сражения.

Каталаунская битва не исключение.

Почему никого из европейских сочинителей не смущало, что «поверженный» Аттила камня на камне не оставил в Северной Италии и Галлии? Что только признание папой Львом I тюркского креста спасло тогда Рим от разорения? Что блестящий «победитель», император Валентиниан, сам привел ему свою сестру на поругание?..

И это называется ИСТОРИЕЙ? Люди из зараженных источников черпают знания, передают их детям. А те уже никогда не станут гордиться своими славными предками.

Только задумаемся: по Иордану, армия Аттилы насчитывала полмиллиона воинов, а вслед за ними пришло в Европу до трех миллионов человек (таково было обычно соотношение численности армии и населения — 1: 5 или 1: 7). Но в остальной Европе вряд ли проживало больше.

Подумать только, каждый второй европеец имеет тюркские корни!..

До IV века, то есть до Великого переселения народов многие земли Европы практически пустовали, поселений было крайне мало. И если позже по разным причинам европейские тюрки поменяли язык, веру, то избавиться от внешности и обычаев предков смогли далеко не все. Синеглазые, светловолосые, чуть скуластые — они остались такими, какими положено быть кипчакам… Обычное зеркало напомнит им былое.

О чем это говорит? О том, что в Европе нет и не было «этнической чистоты». Цельной ткани не найти ни в Германии, ни во Франции, ни в Италии, ни в Испании, ни в Англии — нигде! Европа сшита из «этнических лоскутов». И это естественно.

Язык кипчаков был когда-то понятен баварцам, австрийцам, саксонцам, англичанам, с колыбели они слышали его. Он был родным для сербов и хорватов, для болгар, украинцев, казаков, венгров и чехов… А можно ли принять, например, савойцев или бургундов за французов, если в их жилах течет кровь тюрков? Тюркские же ханы привели их в Галлию с Алтая.

Да, они забыли родной язык, но не забыли традиции предков!.. Символ тюркской культуры — равносторонний крест — там по-прежнему на знаменах, тюркская символика хорошо прочитывается в геральдике.

Вот он, перст Божий!

И святые места не забываются. В Южной Англии (в местечке Саттон-ху) известен царский курган, он отсыпан в VI веке. В чью честь? И вообще, откуда в Англии курганы, которых никогда не было у бриттов и кельтов, коренных жителей островов… живые следы Времени?!

И не только на Британских островах. В Болгарии — и там древние курганы, и там кипчакская культура, которая вдруг стала называться «славянской»… А куда делись болгарские ханы — их же у славян не было — Аспарух (вернее, Исперих) и другие? Куда исчез сам каганат Великая Булгария, который был частью Дешт-и-Кипчака?.. Те же вопросы можно задать о хане Курбате и его улусе — ныне хорватах. И у них — курганы, древние храмы, в точности повторяющие тюркские, степные… Разве не ставит в тупик Венгрия, где обитали секели (секлеры), народ говоривший на тюркском и писавший рунами до XVI века? «Секлеры» на древнетюркском означало «сохраняющие», и действительно они были стражниками, воинами… Словом, ранняя история Балкан не вызывает сомнений в своем происхождении.

Незаметное становится заметным, только когда знаешь правду. Например, увидишь изготовление сыра во французской Савойе и удивишься. Это же настоящий степной сыр! Кроме тюрков, ни один народ мира так сыр не делает. И халву (чакчак) они готовят точно по-тюркски. И бешбармак (хинкал) варят к праздничному столу, только называют его иначе, на французский манер…

Национальная кухня — самый консервативный элемент культуры народа. Люди всё могут забыть, но только не любимую еду. Воистину, все смешалось. Но неисчезающие следы былого остались. Имя им — люди. Забывчивые, но люди. Голос тюрков не заглох, нет, он остался и пока молчит в крови иных европейцев, даже не подозревающих о своих предках… «Уважай родителей» — с этого адата начинался когда-то тюрк и тюркское общество. А все остальное потом. Сначала человек, почитающий предков, только он имел право на уважение. Европейские кипчаки, кажется, забыли этот адат… Их отучили от него.

Если взглянуть на географическую карту двухтысячелетней давности, то западный мир действительно выглядел диковато. Он ютился на задворках мировой цивилизации. Только страны, имевшие тесные связи с Востоком (Междуречьем, Индией, Китаем), могли претендовать на лидерство в рамках культурной Европы.

Почему первой была Древняя Греция? Она ближе к Востоку. Позже Рим, перехватив торговые пути на Средиземноморье, оттеснил греков от живительных восточных дорог… Собственно, вокруг Средиземного моря и складывалась европейская цивилизация. Морской транспорт был ее кровеносной системой.

В Греции, в Риме строили суда. Они, и только они, связывали с другими странами, усиливая мощь государства. Вот почему границы Древней Греции не уходили далеко от Средиземного моря — все крупные города были, как правило, у побережья. Римляне добились того, чтобы «все дороги вели в Рим», но было этих «всех дорог» от силы две-три, по ним изредка проползали колымаги, шли рабы с поклажей на плечах.

Европу символизировал парус, с колесом она не дружила. Так продолжалось до IV века, пока не появились кибитки и брички кипчаков. Стоит подчеркнуть — прибыли тюрки не по морю, как «ходили» во всей Римской империи, а посуху! Очень важная деталь. Принципиальная, многое объясняющая. Например, почему именно в степях Центральной Европе селились первые тюрки. Почему они не стремились к побережью, к его городам…

А брички их были отменны. Запряженные парой или тройкой лошадей, они заполонили нехоженое пространство глубинной Европы. Дороги им не требовались. Бричка — технически совершеннейшее изобретение той эпохи. Ее конструкция легка и надежна.

Действительно, столько написано о «дикости» кипчаков и почти ничего об их технической сноровке. Упущены любопытнейшие «мелочи», которые как раз и показывают, почему тюрки совершили то, что было не под силу другим народам… Случайностей в жизни не бывает. Особенно если речь идет о Великом переселении народов.

Для вежи (крытой брички) не составляли препятствий ни погода, ни расстояния. Преград ей не было. Вот откуда легкость и подвижность степного народа, вот откуда его фантастическая живучесть в суровых условиях степи — дом на колесах! Ни одному народу такое и в голову не могло прийти. Поэтому тюрки совершили то, чего не сделали другие, — заселили степь.

Однако в умах иных европейцев все получило совершенно иную оценку: «кочевники». Такой приговор вынесли они степнякам… Собственно, почему «кочевники»? Зачем им кочевать? И можно ли было кочевать в Великой Степи, с ее суровым климатом?

Да, кипчаки проехали тысячи километров, да, они научились готовить пищу в двигающейся веже или избушке (так называли теплую повозку), для этого они придумали сумавар (который позже стал «русским самоваром»). Но цель их долгой дороги — заселение огромного пространства Европы и Азии. Именно заселение, с городами, станицами, дорогами, переправами.

Тогда почему бы не признать кочевниками и европейцев, которые заселяли Америку? Чем не кочевники? А разве иначе заселяли Австралию?.. Кстати, это были те же кипчаки. Возможно, они помнили былое.

Неудачное слово — «кочевники». Что оно означает, не скажет никто.

Написаны монографии о «кочевых цивилизациях», казахи даже придумали свою «номадическую теорию» и очень гордятся ею. В ней, правда, кочевой образ жизни монгол распространен на тюрков и забыто, что монголы в XIII веке разрушали древние города в том же Семиречье, чтобы заставить иных тюрков сменить оседлый образ жизни на кочевой. Это была разрушительная политика завоевателей Дешт-и-Кипчака, которая продолжалась веками. И при монголах, и при русских… «Кочевые» монографии казахов — явные рецидивы монгольского ига.

В конце концов любое передвижение есть «кочевье». Любое. И передвижение семьи пастуха за стадом, и работа экипажа морского судна, и переезды геологов, строителей. И даже командировки и экспедиции. А что такое, как ни кочевье, летний переезд на дачу?.. Люди всегда были рабами слов и понятий. Слово «кочевники» — дань позавчерашней моде, стоптанные башмаки господина Карамзина…

Куда интереснее другое — а что, если Великое переселение народов не закончилось в V веке? Что, если заселение Америки и Австралии переселенцами-европейцами было его продолжением?! Внешне все выглядело точно так же — крытые повозки, полевые станы, стада и отары, постоянный риск, борьба и святое чувство свободы.

И — это, может быть, самое примечательное — люди были те же! Правда, они уже не говорили на тюркском языке, но кровь в них кипела кипчакская. А отваги им не занимать. Одной рукой держали узду коня, другой — ружье и шли только вперед, на запад, как при Аттиле.

Все первые американские переселенцы — выходцы из Западной Европы. Из местностей, где осел авангард армии Аттилы. Они — тюрки, других народов там просто не было. Зная это, надо ли удивляться появлению, например, американских ковбоев? Их святой преданности коню, их бесшабашной удали, которая отличала тюрков еще на Алтае?.. Все имеет свои истоки.

Кстати, и ковбои у себя в Америке ничего нового не придумали, их захватывающие состязания лишь продолжают древние традиции тюркского народа.

У тюрков когда-то были свои законы и правила, народ имел свое лицо. Дешт-и-Кипчак не зависел от капризов политической погоды, озираясь на которые жила Европа… Вот что говорили о жизни кипчаков очевидцы. Те, кто видел их своими глазами. Например, византийский посланник Приск, побывавший у Аттилы. Его записи интересны тем, что передают «дух присутствия» автора-европейца, попавшего в V веке к уже обустроившим свой быт тюркам.

«Переехав через некоторые реки, — писал Приск, — мы прибыли в одно огромное селение, в котором был дворец Аттилы. Как уверяли нас, он был великолепнее других дворцов, которые он имел в других местах. Он был построен из бревен и досок, искусно выглаженных, и обнесен деревянной оградой, более служащею к украшению оного, нежели к защите».

Украшали царский дворец шатровые крыши, башни и башенки, которые возвышались, как стражи, над оградой… Вот она, тюркская архитектура! Подобного зодчества Европа не знала. Приск был одним из первых европейцев, увидевших его.

Около царского дворца красовался терем царицы Креки, величественный и воздушный из-за своих узоров. Правда, ныне слово «терем» считается греческим, и это вдвойне странно после чтения Приска: у кипчаков эта постройка имела многовековую историю, а греки лишь увидели ее.[21] Европеец Приск поразился бревенчатым постройкам.

Любопытно в этой связи замечание переводчика, который работал с записками Приска. Он, русский человек, в сноске недоуменно отметил, что не понимает изумления византийца деревянной архитектурой дворца Аттилы. «Могли ли деревянные дома и колонны изумить посланника?» — вопрошает с недоверием переводчик.

Могли, конечно. Он же увидел их впервые в жизни! И законно изумился. Так Европа познакомилась с архитектурным стилем тюрков. В столице царя Аттилы едва ли не все дома были рубленые. Бревно прилаживалось к бревну. Построенный дом назывался либо «терем», если его возводили для знати, либо «исб» — для простых людей. Слово исб по-тюркски — «теплое помещение» (от «исси бина»). Исб мог быть четырехстенным — для небольшой семьи, обычно молодой, недавно отделившейся от родителей, или для самих стариков-родителей, которым спокойнее рядом с детьми. Поэтому у семьи было два или три дома.

Плотники рубили срубы справно: и в замок, и в охлуп с остатками. Следы их работы старательно исследовал профессор С. И. Руденко. Оказывается, и в старину плотники работали в стороне от места будущего дома, начиная за год до постройки, ждали, когда бревна высохнут, потом бревна метили, сруб разбирали, перевозили на место и собирали… Найденные археологом бревна сохранили древние метки.

Чаще же кипчаки строили курени. Это тоже бревенчатая постройка, в плане восьмигранная, наполовину углубленная в землю. По площади курень был намного больше исба. Ко входу в курень вели земляные ступеньки. Углубляли постройку сознательно: чтобы в зимнее время, когда грунт промерзает, можно было оставаться на теплом глинобитном полу и, постелив войлочные ковры, не ощущать неудобств. В исбе же настилали пол из толстых досок, поэтому постройку не углубляли.

Отапливались жилища по-разному. В курене был открытый очаг, его размещали в центре, в помещении обитало много народа и холод не чувствовался. Курень, без сомнения, древнее, чем исб. Появились исбы на Алтае, в Саянах и других местностях Южной Сибири. Они идеально подходили для жизни в горах, где случались сильные землетрясения. Во время толчка бревна двигались, но не раскатывались, и здания сохранялись. Для исба придумали и новый очаг — печ (это тоже тюркское слово, как и очаг).

С веками форма печи, конечно, менялась: на печи спали, в печи готовили пищу и даже парились. У хорошего хозяина было, как правило, несколько печей. Одна в доме, другая, летняя, на улице, а третья — с духовкой — в пристройке, где пекли хлеб.

…В городе царя Аттилы изумленный Приск открывал для себя новое на каждом шагу. Очень удивила византийского посланника баня, такой он никогда не видел. С дороги полагалось пойти в баню — отдохнуть, попариться.

Белая баня, выложенная из камня, была единственным не деревянным сооружением в столице Аттилы. При всей своей простоте бани не так просты, как это кажется. Бани Древнего Египта, например, заметно отличались от китайских. В Европе бани имели именно египетские традиции. На Востоке, в Сибири, — китайские. Суть отличия Ч европейцы мылись в теплой воде, температура которой могла быть различной, для сибиряков же важна не столько сама вода, сколько температура воздуха в бане. Их баня была не водной, а воздушной.

Тюркская архитектура когда-то приводила в изумление и греков, и римлян. Но о ней забыли, кипчакам, как милостыню, оставили только крытые повозки кочевников. Будто и не было Аттилы и его городов с неповторимыми архитектурным стилем.

Конечно, те города никуда не исчезали. Тюркская архитектура сохранилась, ее идеи положены в основу готического стиля. Правда, о тюркском его начале ныне не упоминается, но виноваты в этом сами тюрки, их незнание собственной истории… Однако чтобы не быть предвзятым, вернемся к запискам Приска, видевшего снаружи, входившего вовнутрь тюркских зданий, разговаривавшего с соратниками Аттилы.

Изумленный грек, например, входя в терем, так и не понял, как можно столь ловко вытесать бревна и уложить их, чтобы здание казалось круглым? А круглым оно не было. Терем царицы Креки лишь казался таким, на самом деле он, как того требовала архитектурная традиция, был восьмигранным.

Резные наличники и ставни, как кружева над окнами, высокое крыльцо с резным навесом — их делали уже тогда. Но вот Приск входит в покой царицы Креки:

«Я прошел в дверь мимо стоящих тут варваров и застал Креку, лежащей на мягкой постели. Пол был устлан сделанными из шерсти коврами, по которым ходили. Вокруг царицы стояло множество рабов; рабыни, сидя на полу против нее, испещряли разными красками полотняные покрывала, накладываемые в украшение на одежды варварок. Подошед к Креки, я приветствовал ее, подал ей подарки и вышел».

В этой сцене (и во всем повествовании Приска) нет ничего дикого, что по злой привычке приписывают тюркам. Пожалуй, куда яснее здесь детали быта, которые в силу своей новизны постоянно привлекали внимание византийца.

Полы выстланы коврами из шерсти, по которым ходили. Войлочные ковры действительно традиционны для кипчаков. Они отличались от знакомых византийцу персидских ковров, поэтому он и отметил их. Войлочного способа обработки шерсти европейцы не знали. Видимо, очень удивились они буркам, валяным сапогам и прочим повседневным мелочам, которые складывали быт кипчаков.

А одно наблюдение делает честь византийцу — он мог бы и не заметить, чем занимались рабыни — они расписывали гуни, ими до сих пор украшают свои одежды кипчакские женщины. Важная деталь древнего национального костюма. Ныне она известна как «шаль» или «платок». И лишь гуцулы называют по-прежнему, по-старинному — «гуни».

Гуни делали с длинной бахромой — с кистями, похожими на падающие ветви плакучей ивы. Белые, торжественные — для храма и для поминок, а пестрые — для праздников или повседневной жизни. Традиция!

Может быть, поэтому так красивы кипчакские женщины…

Приск довольно сухо писал о людях Аттилы: «Они носят короткие суконные полукафтанья из некрашеной шерсти, которую прядут и ткут их жены, белые широкие шаровары и кожаную обувь, привязанную на подъеме ноги ремнями. В особенности же обращают внимание своим искренним ласковым обхождением и любовью к ближнему. (Так было! Выделено мною. — М. А.). Одежда их (женщин) весьма опрятна и ловко сделана, она состоит из исподницы и кофты темно-синего цвета, обшитых светлой каймой и без, белой рубахи, спущенной ниже юбки и убранной складками около шеи и рук с оборкою, похожею на кружева, девушки ходят с открытой головой, убирая себе волосы различными монетами. Все они носят серьги, запястья и кольца даже с трехлетнего возраста».

Национальная одежда «варваров» почти не изменялась за века. И не могла измениться! Археологи находили ее в захоронениях на Алтае, точно такие же фасоны сохранились у иных европейских народов. Все-таки национальная одежда! Это — традиция. Но что-то, конечно, менялось. Например, на обуви теперь не увидишь «привязанных на подъеме ноги ремней», в них нет нужды. Так раньше подвязывали каблуки.

Рассказал Приск и о покоях Аттилы, где видел полководца среди пирующих соратников. Застольные традиции кипчаков впечатляющи, и они не изменились.

«Когда возвратились мы в свой шатер, то к нам пришел отец Орестов и объявил нам, что Аттила приглашает нас обоих на пиршество…» Здесь рассказ Приска прервем, чтобы обратиться к очень важному факту, который из него следует: при Аттиле был священнослужитель, отец Орестов — духовник полководца. Он зашел за византийскими гостями «по обычаю своей страны, дабы и мы помолились, прежде нежели сесть за стол», — записал Приск.[22]

…Как рассаживались за столом? Не как придется. Во главе стола восседал самый почетный гость, по правую руку от него — особо почетные гости. «Старший сын его (Аттилы) сидел на краю его ложа, не близко от него, потупив глаза в землю из уважения к нему».

Соответственно рангам полагалось пить после каждого тоста. Сперва подносил к губам чарку старший за столом, и все вдохновенно смотрели в его сторону, потом эстафета передавалась дальше по столу.

«Когда все сели по порядку, — пишет Приск, — виночерпец (шапа) подошед к Аттиле, поднес ему чашу с вином. Аттила взял ее и приветствовал того, который был первым по правую руку. Тот, кому была оказана честь приветствия, встал, ему не было позволено садиться прежде, пока Аттила не возвратит виночерпцу чаши, выпив вино и откушав. Когда он садился, присутствующие чтили его таким же образом, они принимали чаши и, приветствовав его, вкушали из них вино. При каждом из гостей состояло по одному виночерпцу». Потом так же приветствовали второго гостя и разом всех остальных.

Палаты, где проходил пир, пахли свежим деревом. Вдоль стен стояли широкие лавки, рядом массивные дубовые столы. Ложе предводителя венчало помещение. К трону вело несколько ступенек. Это почетное место называлось тверью, оно было закрыто тонкими пестрыми занавесками… Точно как на рисунках киевских летописцев.

Кушанья подавались на серебряных блюдах. Вино — в золотых и серебряных чарках. Опять же точно таких, какие можно увидеть среди находок археологов и на рисунках киевских летописцев.

Из питья подавали мед и каму — легкий хмелящий напиток коричневатого цвета из проращенного ячменя или проса. Что это, как не пиво? Напиток очень ходовой у тюрков — пиво. И квас.

Конечно, сейчас другие напитки. Но у чувашей сохранилась та — древнейшая! — форма приглашения в гости. По любому поводу (будь то свадьба, встреча или просто так) чуваш скажет: «Приходите к нам пиво пить». А в пиве они толк знают. В каждом доме свой рецепт… Выходит, при Приске Европа не пробовала даже пива? Похоже, и его принесли тюрки? Любители пива (пивные страны) сохранились как раз среди европейских кипчаков, их география удивительно совпадает с забытыми границами Дешт-и-Кипчака.

…Потом над столом Аттилы широко лились песни — душевные, спокойные. Те, которые сами вливаются в душу и хмелят ее. Пели под музыку. Арфа, гармонь, кобыз (прабабушка виолончели), барабан, комуз (балалайка) ходили ходуном в руках умельцев… Музыкальный народ жил в Великой Степи.

Без музыки, без песни, без жаркой пляски, после которой отлетают каблуки, не было степняка и в V веке, и позже, и раньше. «После песней какой-то уродливый, выступив вперед, говорил речи странные, вздорные, не имеющие смысла, и заставлял всех смеяться». И эта традиция — подколоть! — тоже живуча в тюркском народе… Над кем еще посмеяться, как не над собой.

А не отсюда ли, из желания подражать великому Аттиле, пришли позже во дворцы европейских королей шуты, которые веселили и развлекали гостей на балах? Которые говорили королям правду в глаза, и им, по их шутовству, всё сходило с рук?.. Аттила от души смеялся над своим шутом вместе со всеми.

Конечно, величие Аттилы состояло не в застольных состязаниях — в другом. Он и одевался скромно, не «по-царски». Правители кипчаков не выделялись пышной, уродующей тело одеждой. Цари одевались с присущей народу скромностью, а прославлялись — делами. За дела, за поступки уважали людей в Дешт-и-Кипчаке. К сожалению, и эта добрая традиция тюрков забылась.

Аттила «показывал умеренность во всем. Пиршествующим подносимы были чаши золотые и серебряные, а его чаша была деревянной. Платье на нем было так же просто и не отличалось ничем иным, как только опрятностью. Ни висящий у него меч, ни снурки варварской обуви, ни узда его лошади не были украшены золотом, каменьями или чем-либо драгоценным, как то водится у других».

У кипчаков в ходу были папахи. У аристократов (узденей) — каракулевые, у свободных людей (казаков) — из овчины, а рабам (кулам) носить папахи запрещалось. Тоже элемент национальной одежды и традиции! Летом папаху, видимо, заменял картуз или войлочный колпак с полями. Круглый год за спиной настоящего мужчины, особенно в дороге, был башлык — с ним тоже связан целый ритуал. Как повязан, как надет — всё имело значение.

Даже о прическах можно судить по записям очевидцев. Некоторые кипчаки брили голову. А иные, наоборот, не стригли волосы, а заплетали их в косички. Устремляясь в атаку, всадники распускали косички, и волосы, развевающиеся из-под шлема, наводили на противника ужас.

Вот что писал Приск о «кровожадности» тюрков: «После войны живут спокойно и беззаботно, каждый пользуется тем, что у него есть». Спокойно и беззаботно! Так может жить только уверенный в завтрашнем дне народ. В мирное время связь между поселениями (юртами) ослабевала, и власть ханов не была столь жесткой. Однако при опасности Степь просыпалась мгновенно, сигнал тревоги поднимал каждого. Не выйти на сигнал считалось позором для всего рода. Роды и юрты объединялись — разрозненные пальцы сжимались в кулак, власть хана становилась абсолютной… Степь всегда была непонятна чужакам.

Встретив пленного грека, Приск предложил ему вернуться на родину, но тот, только освободившийся из рабства, отказался, утверждая, что среди тюрков живется лучше, чем в Византии… Вроде бы мелкая подробность, но как много информации несет она. Порой достаточно оброненной очевидцем фразы.

Сколько же кругом интересного… Всё перемешалось в истории народов, всё под пятой политики и предрассудков. К сожалению, именно политики нередко дают оценку тому, что находят археологи. Например, в Государственном Эрмитаже или Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве на стендах не встретить ни единого экспоната, ни единой вещицы, которая бы относилась к кипчакской культуре. Ничего. Даже упоминания нет. Хотя в запасниках спрятаны целые коллекции произведений искусства, их никогда не экспонировали. Запрещалось! Они же из Степи. На темных полках пылятся сокровища, которых, согласно российской истории, как бы и нет.

Тончайшей работы кофейные и чайные сервизы, фарфоровые статуэтки, изумительные кубки и ювелирные украшения и многое другое, известное только очень узкому кругу специалистов.

Разве не показательны статьи академика В. В. Радлова, который в конце XIX века среди прочего упоминал, как грабили тюркские курганы, с каким жадными глазами русские переселенцы-«археологи» рубили золотые изделия. Древнейшие вазы, украшения тончайшей работы в их трясущихся руках превращались в презренный металл. А история тюрков — в то, во что она превратилась…

Повторяю, пренебрежение к тюркской культуре зародилось не в России, Россия лишь приняла его как наследство, как дань устоявшейся европейской моде. Тому пример «История» латинского автора Аммиана Марцеллина, где даются сведения о кипчаках конца IV века, тогда они впервые появились в европейских степях «за Меотийским болотом» (Азовским морем). Эта книга задала тон, который сохранился на века.

По словам Марцеллина, кипчаки отличались коренастым сложением, лица у них безбородые, они «безобразные, похожие на скопцов». Что ж, как говорится, о вкусах не спорят. Конечно, в Европе тогда мало знали о пришельцах с Востока. Иначе Марцеллин не назвал бы заломленную на голове папаху «кривой шапкой», а сапоги — «мягкой высокой обувью». Ни папах, ни сапог европейцы не носили.

«Все они, не имея ни определенного места жительства, ни домашнего очага, ни законов, ни устойчивости образа жизни, — пишет Марцеллин, — кочуют по разным местам, как будто вечные беглецы, с кибитками, в которых проводят жизнь. Кибитки с изогнутыми покрышками делаются из древесной коры. Придя в изобильное травою место, они располагают в виде круга свои кибитки и питаются по-звериному; истребив весь корм для скота, они снова везут, так сказать, свои города, расположенные на повозках. Гоня перед собой упряжных животных и стада, они пасут их; наибольшую заботу они прилагают к уходу за лошадьми. Все, что по возрасту и полу непригодно для войны, держится около кибиток, и занимается мирными делами».

Удивительно — вызывающее неприязнь описание объективно! На редкость. Как и то, что «молодежь, с раннего детства сроднившись с верховою ездою, считает позором ходить пешком». Верно, кипчаки — конный народ, они «приросли к коням», воевали только на конях. Ребенка сперва сажали на коня, а потом учили ходить.

Но к наблюдениям Марцеллина все-таки требуется комментарий.

Коль речь идет о конце IV века, надо бы добавить, что тогда только-только завершилась грандиозная битва за Дон, которую выиграли кипчаки у сильных алан, поэтому заселение донских степей лишь начиналось, и, естественно, люди жили в кибитках, там рождались дети, которые потом вряд ли смогли бы ответить на вопрос: «Где твоя родина?» Тюрки выбирали места для новых станиц и городов! Они искали землю, которой суждено стать их родиной. Новой родиной — Ана-дол. История самых старинных донских городов и станиц — Кобякова городища и других — начинается как раз с IV века! После 370 года.

Наблюдения явно не понимающего человека — так можно назвать записки латинского историка, что и вдвойне любопытно. Этим ценны его строки, в них непредвзятая объективность. Например, Марцеллин написал о кипчаках: они «едят по-звериному»… А как это?

Оказывается, европейцы ели руками, они не знали столовых приборов, которыми пользовались тюрки. Греческие вельможи, например, держали в доме арабских мальчиков, чтобы об их кудрявые и жесткие волосы вытирать руки во время еды. Ложка вскоре, правда, нашла распространение в Греции, а вилка прижилась там не ранее XIII–XV веков… Так кто ел «по-звериному»? Конечно, тюрки!

Или другой пример из истории народов. Когда европейцы впервые попали на Дальний Восток, то поразились уродству его желтокожих жителей. Но в сохранившихся свидетельствах коренного населения тоже приводится этот факт, только аборигены сообщали об уродстве белых пришельцев, «от ужасного вида которых хотелось упасть в обморок».

Подобные примеры — а их в жизни много — убеждают: все мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо. И у тюрка, и у грека, и у китайца свое виденье прекрасного. Историку с побережья, конечно, трудно судить о другой жизни, особенно степной, которой он даже не представлял. Вот почему в исторических сочинениях лучше избегать любых оценок — чтобы не попасть впросак! Но как это сделать? Конечно, субъективен и автор этих строк — ровно настолько, насколько субъективен был Марцеллин, искренне написавший об уродстве степняков. «Явно не красавец» — сказали бы и тюрки о нем.

И были бы абсолютно правы. Например, император Юлиан (331–366) считался в Римской империи красавцем. Его густую бороду, как пеплом, покрывали вши. Возможно, что-то привлекательное гнездилось и на Марцеллине. Аристократия Европы жила с блохами и вшами. И с устойчивым запахом, отбивали который одеколоном… Бесспорно, одеколон — европейское изобретение.

Сообщения Марцеллина об оружии кипчаков подтверждают археологи… Но как тут обойтись без оценок? Шашке, конечно, не нужны рекомендации, ее достоинство очевидно: всадник рубит шашкой куда быстрее, чем соперник мечом. А чтобы удар был резче, тюрки придумали стремена — опору для ног.

После битвы за Дон любимым оружием кипчаков стал лук. Тюрки стреляли великолепно. Воин сам прилаживал лук «под свою руку». Обильную пищу для научных исследований дают и наконечники стрел: с трехлопастными головками, гарпунного типа, «свистящие» — с отверстием сбоку.

Лук степняка вошел в историю мирового оружия под названием «лук тюркского типа». Это — тяжелый лук, по европейскому наименованию. До полутора метров его размер. Чтобы растянуть его, требовалась сила. Зато выпущенная стрела пробивала доспехи римлян, как яичную скорлупу. Вооружение, приемы боя, атаки и отступления — вечная тема в изучении тюркской культуры. Постоянные войны, с которыми сроднился народ, требовали нового вооружения, и умелые кипчакские ремесленники не сидели без дела.

В Дешт-и-Кипчаке имелись города, куда запрещалось приезжать иностранцам. Один из них назывался Тулу (по-тюркски «полный») или Толум (вооружение), там с V века жили кузнецы-оружейники. Город возник в районе реки Оки, где обнаружили железную руду. Такой же город был неподалеку от нынешнего Белгорода. Видимо, существовали и другие.

В степи с годами складывалась сильная и очень самобытная страна, с которой в IV веке познакомился европейский мир. Были в той стране будни и праздники, о которых европейцы не слыхивали.

Аттила любил царские охоты, на них приглашались лишь избранные, а участвовали — единицы. Охотились, как положено кипчакам, на конях. Медведей, кабанов, оленей били на скаку булавами или секирами. Собак на такой серьезной охоте не признавали. Но больше всего поразила европейцев соколиная охота.

Сок-кол — по-тюркски «навести руку», бер-кут — «принеси добычу». «Навещающие руку» птицы на глазах удивленных греков творили чудеса. Зорким своим глазом они выискивали уток, журавлей, поднимали их и накрывали влет. А потом возвращались на добрую руку хозяина.

А разве не заставляла содрогнуться слабонервных любимая забава кипчаков — медвежий бой? На огороженное место выпускали дикого медведя, и к нему выходил удалец с ножом в руке или рогатиной. В мгновение броска требовалось осадить зверя железом. Одним ударом, в самое сердце, чтобы собравшийся народ смог приветствовать победителя. Так закалялись кипчакские воины! Так они забавляли себя.

Особую любовь народа снискали удальцы, объезжавшие скакунов, в диких скачках укрощая их норов. Скачки, игры были обязательны на праздник. Как и борьба на поясах. Парни выходили в круг, разумеется, не из-за крупного барана (традиционный приз победителю!), а чтобы себя показать и немножко проверить соперника.

Тюрки всегда умели что-нибудь придумать, без дела сидели редко… За столом, например, когда разговоры переговорены, начинался спор — кто сломает берцовую косточку только что съеденного барана. Надо заметить, занятие не для слабых рук. Находились умельцы, которые опять же на спор ударом кулака убивали быка. Важно было знать, куда бить. И иметь хороший кулак. А завалить бычка обязан был любой уважающий себя мужчина — будничное дело.

За великую честь почиталось участие в кулачном бою, не каждого допускали к этой милой забаве. Бились себе в утеху. Начинали бой мальчишки, до первой крови. За ними сходились парни постарше, парами или стенка на стенку. И лишь потом, согревшись зрелищем, поднимались истинные бойцы. Упаси Бог, если кто-то нарушит священные правила кулачного боя, Ч не тешить ему больше себя никогда. За это и убить могли тут же, на месте.

Может быть, и не стоило столь подробно описывать жизнь и быт царя Аттилы, если бы читателю были известны подробности о нем. «Аттила (? - 453), предводитель гуннов с 434 года. Возглавил опустошительные походы в Восточную империю (443, 447–448 годы), Галлию (451), Северную Италию (452). При Аттиле гуннский союз племен достиг наивысшего могущества».

Вот и все, что говорит россиянам Большой Энциклопедический словарь о великом тюрке, олицетворившем Дешт-и-Кипчак. Он тоже погиб из-за своей излишней доверчивости… Историки умалчивают, кто была та красавица по имени Ильдико, на которую положил взгляд любвеобильный Аттила. Либо красавицу подослали римляне, либо действительно на все есть воля Неба. Словом, великий полководец в 453 году влюбился. А большая любовь не бывает без пира, без сладкой ночи.

Иордан пишет по этому поводу: «Ослабевший на свадьбе от великого ею наслаждения… он лежал, плавая в крови, которая обыкновенно шла у него из ноздрей, но теперь была задержана в своем обычном ходе и, изливаясь по смертоносному пути через горло, задушила его. Так опьянение принесло постыдный конец прославленному в войнах королю».

Императору Маркиану в далеком Константинополе явилось в ту трагическую ночь видение: он увидел во сне сломанный лук Аттилы.

Удивительное стечение обстоятельств! Но, зная лживость греков, их покушения на Аттилу, почему-то не хочется им верить. Смерть Аттилы принесла европейцам радость! Каждая буква Иордана дышит счастьем: «Настолько страшен был Аттила для великих империй, что смерть его была явлена свыше взамен дара царствующим».

Жестокое признание — читается через зеркало. Аттилу боялись, и даже трагедию его восприняли как дар.

От горя народ Дешт-и-Кипчака обезумел, нелепая смерть вождя подкосила его. Как того требовал обычай, мужчины стали отрезать себе клоки волос и на лице делать глубокие надрезы. Умер великий воин! Его полагалось оплакивать не слезами, а кровью.

В Степи начался глубокий траур. В чистом поле разбили шелковый шатер, куда поместили останки безвременно ушедшего полководца. Отборнейшие всадники из войска его и день, и ночь кружили вокруг шатра, отдавая дань памяти великому царю. Женщины на обряд оплакивания не допускались — их вопли потревожили бы воина.

После кровавого оплакивания началась «страва» (тризна) — грандиозное пиршество. Фантастическое зрелище: похоронная скорбь смешалась с безумным ликованием. Поразительна философия обряда — уходя, царь должен был видеть, что благополучие, оставленное им народу, не исчезло, счастливая жизнь продолжается.

Глубокой ночью тело предали земле. Останки Аттилы положили в три гроба — первый из золота, второй из серебра, третий из крепкого железа. Сюда же завернули оружие, добытое в битвах с врагами, его ордена и украшения, которые Аттила не носил при жизни, но которые могли понадобиться ему на том свете.

Чтобы предотвратить мародерство, всех, кто знал место захоронения, тут же убили, едва они вернулись, и они ушли в мир иной со своим повелителем.

Еще не закончились дни траура, как начались междоусобицы. Оказывается, переизбыток наследников (а их было далеко за сотню!) обременяет царство куда больше, чем их недостаток. И когда погиб старший сын Эллак, единственный законный наследник властителя, римские и византийские политики уже знали, что им делать дальше. Они, воспользовавшись раздорами, на века разожгли братоубийственную войну. Всё. Тюркский полководец, великий Аттила, наводивший ужас на Европу, ушел из этой жизни.

Но наследство Аттилы — его победы, его место в истории Европы не давали покоя очень многим. Так, например, в 1858 году в России вышла в общем-то слабенькая книга, но с выразительным названием — «Аттила и Русь IV–V веков». Ее автор, профессор А. Ф. Вельтман, глазом не моргнув, на двухстах с лишним страницах настойчиво убеждал, что Аттила… был русским. А Дешт-и-Кипчак назывался Русью.

Это не шутка. Подобные идеи высказывали и другие историки.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Мурад Аджи.
Европа, тюрки, Великая Степь
e-mail: historylib@yandex.ru
X