Список книг по данной тематике

Реклама

Мурад Аджи.   Европа, тюрки, Великая Степь

Дешт-и-Кипчак — страна незнаемая?

В чем состоит подвиг? В поступке, на который решится не каждый — не каждому дано совершать подвиги. Научный подвиг — это деяние ученого. Десятилетиями и веками скапливается информация, которая взращивает того единственного, кто дерзнет бросить вызов устоявшемуся мнению общества. И докажет свою правоту. Пусть даже его не поймут современники, не беда — поймут другие поколения. Истина не стареет.

Свой научный подвиг барон Владимир Густавович Тизенгаузен (1825–1902) совершил незаметно для сограждан. Он издал уникальный труд под прозаичным названием «Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды», в котором осмыслено-таки очень туманное не только для России время. Период этот до сих пор остается в мировой истории по сути «белым пятном». Было ли татаро-монгольское иго? И каковым было оно?

«Отсутствие основательной, возможно полной и критически обработанной истории Золотой Орды, — писал в 1884 году Тизенгаузен, — составляет один из самых важных и чувствительных пробелов в нашем отечественном бытописании».

Нельзя утверждать, что с тех пор что-то изменилось, как, впрочем, нельзя и умолчать, что до барона Тизенгаузена никто не предпринимал столь громадного труда.[58]

Дешт-и-Кипчак — страна в России незнаемая. История тюрков — наука неведомая. Будто их не было и нет. Почему? Праздный вопрос. Если даже в Энциклопедии не пишут о тюркском народе, о его культуре и языке… Славяне есть, а тюрков — нет. Да и чему удивляться, книгу Тизенгаузена, изданную в XIX веке, одобренную цензурой и посвященную нероссийским событиям многовековой давности, и ту «репрессировали» в 1937 году. В Государственной библиотеке страны остался нетронутым только первый том названной работы, изданный в 1884 году, а второй том переиздали в 1941 году. Переиздали, отредактировав и сократив, а оригинал уничтожили. Страна Советов не отказалась от старой традиции уничтожения всего тюркского: второй том Тизенгаузена уничтожили только за то, что в нем усмотрели правду! Будь жив автор, судьба его была бы печальна.

Но Тизенгаузен не был первым, кто попытался собрать воедино известное о Дешт-и-Кипчаке, или Орде, как его часто называли в России… В 30-х годах XIX века Российская Академия наук объявила конкурс на книгу о Золотой Орде. Безрезультатно — никто из ученых не откликнулся. Объявили о крупном денежном призе. Тоже безрезультатно: очень трудные условия выдвигал конкурс — «чтобы русские источники были приняты во внимание во всем их объеме».

Выполнить это невозможно! Нельзя подвести что-то мало-мальски убедительное под точку зрения властей на историю юга России, не погрешив против истины и не поставив под сомнение свою научную честь. Их позиция слишком далека от Истины! Захват соседней страны он и есть захват.

К сожалению, в те времена гордая своим просвещением Европа подчеркнуто не пользовалась плодами науки других — особенно восточных — стран. А российская научная мысль с XVII века была под сильным воздействием западной, ее устраивали и европоцентризм, одобренный Римом, и собственное место далекой окраины Европы.

Отсюда подчеркнутое пренебрежение ко всему тюркскому, то есть более древнему — проще говоря, к своим корням. Такой Россию сделало западничество. Другая она там не нужна.

…Наконец на столе у жюри конкурса в Петербурге появилась единственная работа на немецком языке, ее автором был Иосиф фон Хаммер-Пургшталь. Правда, немецкий ученый пренебрег главным условием конкурса: он не утруждался русскими источниками не столько из-за слабого знания языка, сколько из-за их противоречивости. Книга им была написана как раз по нерусским источникам — по арабским, европейским, китайским, персидским.

Но даже ссылки на более чем 400 исторических документов не убедили жюри конкурса Российской Академии наук. Как и следовало ожидать, оно не могло не забраковать это уникальное исследование. К предложению пересмотреть «ошибочную» позицию гордый немец отнесся с презрением. Через четыре года его работа появилась в печати. Мало того, он, потребовав от членов жюри рецензий на свою отвергнутую работу, опубликовал и их, сопроводив желчными репликами, изобличающими ничтожество русских ученых-рецензентов. Их имена были опозорены в научном мире, а честь российской исторической науки поставлена под сомнение… Хотя слово «честь», может быть, здесь звучит слишком громко — оно явно не на месте.

Разразившийся скандал закончился тем, что работа Хаммера попала в цензурные списки и осталась для России библиографической редкостью, а интерес Академии наук к взрывоопасной теме заметно остыл.

Но время — лекарь. Все забывается, все обволакивается туманом беспамятства — забылся и конфуз с Хаммером, который наградил Россию звонкой пощечиной. Мало-помалу и русские историки приступили к исследованию «степной» темы, правда, работали они под пристальным оком цензора. Ввиду опасности обобщений им разрешалось брать только небольшие эпизоды событий. Лишь маленькие осколки былого дозволялось трогать. И они трогали их трясущейся рукой.

Например, один из ученых глубокомысленно отмечал: «На многих монетах русских князей стоят непонятные черточки и точки». А несколькими строчками ниже делал из своего наблюдения обескураживающий вывод, это — древнерусское письмо. И мало того, давал перевод «непонятным черточкам и знакам», подгоняя его под известное: «Владимир на столе и се его сребро…» Академик Б. Рыбаков тоже внес свою неоценимую лепту переводами надписей с «древнерусских» пряслиц. Правда, в отличие от вышеназванного «переводчика», академик, как обычно, реконструировал текст, подрисовывая «пропавшие» буквы.

Глядя на такую «науку», остается вздохнуть и молча развести руками. «Древнерусские» тексты, выполненные «непонятными черточками и точками», на деле часто оказывались тюркским руническим письмом. Не зная древнетюркского, перевести их невозможно.

Настоящих (чтобы без политики!) научных работ по истории Степи, по истории тюрков не было и нет, хотя диссертации на эту тему были. Время от времени появлялись скромные статьи, короткие переводы, но к восстановлению панорамы событий ученых попросту не подпускали. Их «мелочевка» в основном дополняла сочинения восточных и европейских авторов, побывавших на землях Золотой Орды: Плано Карпини, Марко Поло, Ибн Баттуту, Вильгельма Рубрука и других. В Степи русским разрешалось искать только остатки славянских поселений, в крайнем случае — скифских. И они «находили» их. Даже в курганах. С. А. Плетневой, например, повезло больше других, ей попались «русские черепки» от посуды… Сильнейший термин, не правда ли? Но ученая не виновата, этой терминологии требовали правила советской науки, и она выполняла их.

Даже крупных ученых — В. Н. Татищева или Н. М. Карамзина — власти заставили сочинять первые «фундаментальные» истории России.[59] Какие претензии к С. М. Соловьеву или В. О. Ключевскому — их последователям? Им выдавался каркас для сочинений (типа поучений Мономаха), а они подбирали живописующие детали, давая читателю возможность порассуждать о мелочах, и тем отвести его от главного — от самого каркаса с его уродливой «официальной» архитектурой.

Архитекторы истории государства Российского всегда сидели в кабинетах цензоров, их имена безвестны, но именно они ставили условия. Они и сделали Россию страной с «двойным стандартом», а ее науку — с «двойной моралью». Здесь не скажут, что есть что на самом деле, хотя слов произнесут предостаточно…

С XV века в Москву зачастили иностранцы, они оставили содержательные и очень поучительные записки, фиксируя в них то, что могло быть использовано Западом в его политике. Неточности в них почти исключались. Часть их записей, конечно, носила разведывательный характер, иные написаны льстивой рукой. Они сохранились! И по этим независимым от верховных правителей Москвы свидетельствам складывается совсем иное впечатление о Руси, о ее облике, нежели говорит «двойная» российская наука.

Едва ли не каждый иностранец, попавший в Москву XVI века, отмечал лживость и хитрость ее жителей: «Народ в Москве, как говорят, гораздо хитрее и лукавее всех прочих и в особенности вероломен при исполнении обязательств…» — записал один гость. «Что касается до верности слову, то Русские большей частию считают его почти ни по чем, как скоро могут что-то выиграть обманом и нарушить данное обещание», — написал другой.

«…Всякий Русский не верит ничему, что говорит другой, но зато и сам не скажет ничего такого, на что бы можно было положиться. Эти свойства делают их презренными в глазах всех их соседей», — отметил Дж. Флетчер в XVI веке.

Только подневольностью, точнее, даже рабством можно объяснить пассажи в русских исторических сочинениях, над которыми откровенно смеялись трезвомыслящие люди. Примеров масса. Наиболее громкий — книга маркиза Астольфа де Кюстина, который в XIX веке досконально изучил переведенный на французский язык труд господина Карамзина… Кому только понадобилось делать сей перевод?

Французский ученый написал об «Истории государства Российского» Карамзина: «Если бы русские знали всё, что может внимательный читатель извлечь из книги этого льстеца-историка, которого они так прославляют, они должны были бы возненавидеть его и умолять царя запретить чтение всех русских историков с Карамзиным во главе, дабы прошлое ради спокойствия деспота и счастия народа… оставалось в благодетельном для них обоих мраке забвения».

Прекрасный совет! «Если бы знали…» Но откуда узнать? Общество медленно гниет «оттого, что поверило словам, лишенным смысла», писал де Кюстин о России. Противоречия убьют общество, «чтобы питаться его трупом». Как в воду смотрел этот уверенный в себе француз.

Особенно в XX веке Россия стала страной, «которую покидают с великой радостью и в которую возвращаются с великой грустью». Плохой страной для своего народа стала она! Но, заключает де Кюстин, «не напрасно Провидение скапливает столько бездействующих сил на востоке Европы. Когда-нибудь проснется спящий великан, и сила положит конец царству слова».

Так и будет, потому что ложь не вечна.

О мифических славяно-русах, из которых при неясных обстоятельствах получилась часть русских, здесь уже говорилось. Настоящий абсурд… Но он возведен в ранг академической науки. С XVIII века тюрки официально становились русскими. Число славян в иных поселениях России увеличилось в сотни и тысячи раз. Как удался властям этот этнографический опыт?.. В стране тогда творили не геноцид, а что-то иное, чему еще не подобрано название. Целый народ отправляли в небытие — то был тюркский народ!

Но ведь то же этнографическое «превращение» приписано тюркам, степной России, где якобы проживали «татаро-монголы». Из них — из татаро-монголов! — явилась на свет Божий еще одна часть нынешних русских. Точнее — вся Южная Россия, лежащая к югу от Москвы-реки и до Кавказа! Десятки миллионов людей!

Термин «татаро-монголы» утвердился. Им пугали детей в гимназиях и школах как кровожадным чудовищем, которое нарушило покой России, от которого идут все ее беды и страдания… Но что это за гибрид — «татаро-монголы»? И кто придумал его?

Впервые эту нелепость составил в 1823 году простой учитель гимназии П. А. Наумов. Он в своей брошюрке так построил рассуждения. «…Все историки между собой согласны, что сии свирепые завоеватели были не татары, а монголы», — рассказывал названный автор о событиях XIII века, монголы же «по мере приближения их к пределам нашего отечества и к странам Западной Азии были усилены местными татарами, т. е. народами турецкого племени». Наумову и пришла сногсшибательная идея: назвать их татаро-монголами. На большее учителю гимназии не хватило ни знаний, ни фантазии.

Но его «логика» понравилась научному Петербургу, и ярлык, подвешенный тюркам, с 1823 года вошел в научный лексикон. «Татаро-монгольское» иго устроило и российские власти своей страшащей неопределенностью… Что-то зловещее несло оно, действительно пугающее.

Разве кто-нибудь, кроме Карамзина, задумывался тогда, что народа «татары» в XIII веке в природе не было. «Ни один из нынешних народов татарских не именует себя татарами», — отмечал в XIX веке и сам великий историк России.

Тогда кто же такие татары?

Слово «татары» на Русь пришло от кипчаков, а к ним — от китайцев. Так в древности называли один из народов Центральной Азии, который обитал на границе Китая и Монголии. Этот народ по культуре, видимо, был ближе к монголам. Позже слову «татары» китайцы придавали собирательный смысл, подобно тому, как в Европе произошло с «гуннами» или «варварами». От «татар» китайцы в III веке до новой эры отгородились Великой Китайской стеной. Но и по поздним китайским понятиям татары подразделялись на белых, черных и диких, иначе говоря, никто и никогда не видел в них этнической общности.

После покорения Чингисханом Китая слово «татары» там обрело уже иное значение и относилось только к монголам, вставшим во главе Орды.

Для русских разницы между татарами и монголами не было, для них и те, и другие были людьми Востока. Русские тогда и стали называть всех пришедших на Русь с Востока татарами. Это — прозвище, в просторечьи, вроде «черномазый». Но к сожалению, оно прижилось.

Судьба же настоящих татар сложилась крайне трагически: сперва их потеснил отец Чингисхана, Есугей-багатур; за это татары отравили его, но сын достойно отомстил за отца. В «Тайной истории монголов» Темучин сказал: «Мы сокрушили ненавистных врагов — татар, этих убийц дедов и отцов наших, когда мы в справедливое возмездие за их злодеяния поголовно истребили татарский народ». Лишь немногие спаслись от его страшной мести.

Поэтому говорить о союзе монголов и татар некорректно. Не было никакого союза! И быть его не могло. Было полное подчинение оставшихся в живых татар монголам. Даже теоретически эти два слова не имеют права встать рядом как равноправные… А называть кипчаков этим ругательством некорректно вдвойне, заведомо зная, что они «не имели никакого касательства к центральноазиатским монгольским татарам». Прежде кипчаков на Руси называли «половцами», а в Европе — «куманами».

Зачем же русским правителям понадобилось унижать и дробить кипчакский народ на малые тюркские народы, придумывать им имена и клички? Чтобы, разделяя, властвовать? Разделять и властвовать!

Заслуга Владимира Густавовича Тизенгаузена и состояла в том, что он рискнул прояснить это недоразумение. Именно недоразумение! Осторожно, без комментариев предложил факты. Но «голые» факты, как выясняется, рассказывают куда больше, чем пухлые книги.

Только документы взял барон Тизенгаузен, они следуют один за другим, дополняя друг друга, — этим отличается его книга. Возможно, автор не случайно придал ей заметную монотонность, повторяемость сюжетов, которые явно утомляют, — обывателю книгу не одолеть… А не так ли он запутал царскую цензуру?

Если же преодолеть это препятствие, то книга открывает читателю удивительный мир степной страны, подмеченный иностранцами. Нет, воистину ничто не проходит бесследно, а культура великого народа тем более. Тизенгаузен привел отрывки из старинных рукописей, которые чудом сохранились, и — ожили давно минувшие дни! Зашумел Дешт-и-Кипчак, заволновалась степь, наполнилась запахом полыни. Даже песни послышались в ней после чтения записок Ибн Баттуты.

Собранные рукописи уникальны, в их многоголосии главная сила книги. Например, летопись Шафи хранится в Парижской национальной библиотеке, она существует в единственном экземпляре.

У каждого автора, как известно, свой стиль, свои приемы в работе; у Тизенгаузена предпочтение отдано историческому документу. Эту книгу надо просто читать — читать и думать. Потому что путешественники записывали то, что видели, у них не было времени на фантазии, которыми страдают историки, у путешественника мир каждый день разный, а впереди дорога. Только записывай.

Первый том «Сборника материалов, относящихся к истории Золотой Орды» весьма внушительного объема, он сохранился таким, каким издал его автор. Здесь собрано почти все, что «извлечено из сочинений арабских». Многие страницы тома испещрены изящной арабской вязью, рядом — подстрочный перевод. Достоверность фактов вне сомнений: работа выполнена с академической педантичностью, проверить можно любое слово.

«Во второй том сборника, — как следует из предисловия, — войдут извлечения из сочинений персидских, татарских и турецких писателей». Однако, что из этих извлечений вычеркнули советские цензоры и что оставили, остается только гадать.

Начинается повествование Тизенгаузена с летописи Ибн-ал-Асира, человека знающего, он расспрашивал очевидцев, сам ездил по местам событий, прежде чем приступить к трудному рассказу «о вторжении татар в страны мусульманские».

«Несколько лет я противился сообщению этого события, — с истинно восточным тактом начинает он свой безрадостный рассказ, — считая его ужасным и чувствуя отвращение к изложению его; я приступал к нему и опять отступал. Кому же легко поведать миру о гибели мусульман да кому приятно вспоминать об этом?» И следуют страшные описания нашествия в Среднюю Азию, разрушений, причиненных татарами Востоку. Бедствие «шло, как туча, которую гонит ветер».

Разбив лезгин и покорив Закавказье, как следует из летописи, татары повернули на Северный Кавказ, где в предгорьях жили аланы. Аланы знали о неминуемой буре и загодя приготовились к ней. Они заключили союз с кипчаками и вместе приняли бой. Наседавшие татары — эта туча, гонимая ветром, — ничего не могли сделать и вскоре запросили передышку…

Здесь прервем повествование Ибн-ал-Асира, чтобы попытаться до конца прояснить вопрос — кто же такие татары? Для выходцев с Востока этническая точность имеет очень большое значение. Монголы — это монголы, татары — это татары, тюрки — это тюрки, и путать их или мешать в кучу не следовало бы. Нет повода. Они — разные!

Слово «монгол» известно с Х-XI веков, об этом сообщают сами монголы. Как прежде назывался этот народ, неизвестно. Его история, видимо, была связана с тюрками, с Алтаем — соседство двух народов бесследным не бывает. Тюрки, когда спустились с Алтая в степь, наверняка что-то заимствовали у монголов, этих признанных степняков-кочевников.[60] У них они брали уроки жизни на равнине… Соседи!

Из Центральной Азии на запад шла именно монгольская армия, хотя за Чингисхана воевали в основном тюрки: тюркская речь явно доминировала в войсках. Но армия была монгольской! Скажем, у Батыя насчитывалось 330 000 воинов, из них монголов всего 4000… В мире существует негласное правило: под чьим знаменем идут воины, того и войско. Тот платит воинам, тот составляет планы завоеваний, тот терпит поражение или оставляет себе добычу. Он — хозяин.

Здесь вроде бы все ясно.

А вот правильно ли при этом Темучина называть монголом? Вопрос иной. Чингисхан, как говорит народная молва, был синеглазым и рыжебородым. Да, он вел монгольские войска, да, он воевал под монгольским флагом, да, его победы достались Монгольской империи.[61] Ну и что? Отец и мать великого Темучина были тюрки… Когда и как он, их сын, превратился в монгола? Кто тот волшебник, который при жизни человека лишил его национальности?.. Известные «узкоглазые» портреты великого полководца не более чем плод воображения художников — монголы всех людей на свете рисуют узкоглазыми. По-другому они не умеют.

Еще вопрос (болезненный и поучительный для тюрков!) — почему Темучин, прозванный Чингисханом, оказался в лагере монголов? Почему он воевал против своего народа? Ответ, кажется, понятен и очень обиден… Волею Бога Чингисхан родился гением военного искусства, его талант принадлежал не ему, не тюркам, а всему миру. Талант человека — дар Божий. Великий полководец создал свои великие шедевры — новую тактику боя, новые приемы осады крепостей и другое. Отсюда его победы. Но… оставаясь среди тюрков, которые грызлись между собой, как грязные собаки, смог бы полководец проявить талант? Никогда! Соотечественники сожрали бы его, как они сжирали десятки других менее талантливых людей. Поэтому тюрки должны сказать большое спасибо монголам, которые дали состояться еще одному тюркскому гению… Бриллиант, не оцененный своим народом, украсил корону другого!

Темучина признали человеком этого тысячелетия. Человеком прошлого тысячелетия тоже был тюрк — великий Аттила. А новое тысячелетие не за горами…

Объяснить нелепость с «татаро-монголами» хотел и С. М. Соловьев, но им написанное ясности не прибавило, хотя какое-то прояснение наступило. «Быть может, — писал в XIX веке Соловьев, — некоторые упрекнут меня за это название, которое ведет к смешению (выделено мною. — М. А.) разноплеменных народов, ибо народ, известный теперь у нас под именем „татары“, принадлежит к турецкому племени. Нельзя выкинуть из русской истории слово, которым предки наши исключительно называли своих поработителей; и древние, и настоящие русские люди не знают монголов, а знают только татар».

Блестяще! Все правильно. Пусть русские люди называют своих поработителей, как им заблагорассудится. Но зачем «ругательное» слово переносить на тюркский народ, который тоже пострадал от тех же «татар»? Зачем давать народу Булгарского и других каганатов Дешт-и-Кипчака клички, и ими, кличками, называть тюркские «народы»? Одних назвали «черномазыми». Других — «грязноголовыми»…

В России который уж век разжигают национальную рознь между двумя пострадавшими народами — кипчакским и русским! Ведется унизительная для всех национальная политика. Один народ противопоставлен всем другим народам.[62]

Забыто, что славяне и тюрки — жители одной страны, и, чем сильнее они будут ненавидеть друг друга, тем слабее будет Россия. От вражды выигрывает лишь третий, который стравливает. Сперва это были греки, потом другие.

…Из прекрасного повествования Ибн-ал-Асира видно, на Северном Кавказе впервые сошлись на поле боя монголы и кипчаки — два разных народа!

Передышка, запрошенная монголами, закончилась неожиданно для алан. Их союзники, кипчаки, отказались воевать. «Мы и вы одного рода», — сказали монголы, подослав на переговоры с кипчаками кипчаков же, служивших у них. Кавказские кипчаки им поверили, они от братьев по крови приняли подарки и под заверения в дружбе повернули коней.

Едва они скрылись, как монголы напали на алан и легко выиграли бой. Потом догнали в степи кипчаков, ударили им в спину. «Брали вдвое больше того, что им (кипчакам) принесли», — сообщает арабский летописец. И пошла литься кровь…

Казалось бы, что предосудительного в том, что тюрки отказались от братоубийственной бойни? Ну, обманули их монголы. Однако этот трагический для тюркского народа факт русские истолковывали только как предательство кипчаков… Кого же они предали? Себя?

Профессор С. А. Плетнева в книге «Половцы» так и пишет о «первом предательстве» кипчаков. Серьезное обвинение народу, пострадавшему от монголов!

Но ни первого, ни второго предательства, как выясняется, не было, они придуманы русскими историками, чтобы лишний раз очернить Дешт-и-Кипчак и весь тюркский народ. Никто не удосужился даже проверить достоверность рассказов о «предательствах».[63]

В летописи Ибн-ал-Асира, на которого для убедительности ссылается и Плетнева, нет даже намека на «предательство» кипчаков, которые, может быть, показали себя слишком доверчивыми, слишком простодушными, но никак не изменниками… Видимо, настало время восстановить объективную истину о Великой степи и ее народе. Хватит их ругать — не за что!

Следующую битву против монголов, 30 мая 1223 года, кипчаки вели вместе с русскими. Ибн-ал-Асир рассказал об излюбленном приеме монголов, которые поспешно вроде бы отступали, и, растянув силы соперника, быстро кончали с ним.[64] Так было и на этот раз. «Отступающий» отряд вывел погоню на Калку, где ее поджидали главные силы монголов. Здесь и началась бойня… «Кто спасся, тот прибыл в свою землю в самом жалком виде, вследствие дальности пути и поражения», — написал мудрый араб.

А у русских опять всё изложено по-другому: в исходе битвы на Калке, оказывается, виноваты тюрки. Они одни! И вновь — предатели… Удивительное постоянство. Даже Карамзин не поскупился: «Малодушные Половцы не выдержали удара Моголов: смешались, обратили тыл…» Хотя любой здравомыслящий человек, прочитав такое, вправе спросить, а какой тыл может быть у преследующей армии, растянутой на десятки километров? Была же погоня!

Да и в «малодушии» ли кипчаков причина поражения? Если тот же Карамзин пишет, что два русских князя — Киевский и Черниговский — даже не вступили в бой. Испугались. Они отсиживались с дружинами в укрытии, а Мстислав Галицкий, руководивший битвой, оказался никчемным полководцем: этот главнокомандующий проиграл из-за собственной бездарности.

Упомянутая Плетнева от карамзинского «малодушия» пошла дальше, придумав кипчакам «второе предательство» и «бегство с поля боя». Но остановитесь, господа! Оставьте хоть каплю справедливости в своих измышлениях. Во-первых, не было поля боя. А во-вторых, разве степняки бежали?

Вот что писал о кипчаках-воинах англичанин Дж. Флетчер, которого мы уже цитировали (разумеется, речь не о битве при Калке): «Смерть до того презирают, что охотнее соглашаются умереть, нежели уступить неприятелю, и, будучи разбиты, грызут оружие, если не могут уже сражаться или помочь себе». И вот что он пишет чуть далее: «Солдат русский, если он начал уже раз отступать, то все спасение свое полагает в скором бегстве».

Так кто же бежал с Калки? Кто обратил тыл?

Оказывается, Мстислав Галицкий! Он. Очевидцы видели, как этот полководец, пожелавший «воспользоваться честию победы», убежал, бросив войско. Объявив себя русским предводителем, имея 80 тысяч воинов, проиграл монголам, у которых в строю было только 20 тысяч. Четырехкратное превосходство упустил!

И в гибели тысяч русских после проигранной битвы тоже виноват Мстислав Галицкий. Кто, как не он, перепуганный, мчался с Калки, а переехав Днепр, «велел истребить все суда, чтобы Татары не могли за ним гнаться». Так записано у Карамзина, который не мог скрыть правду. И добавить к его словам нечего… Спаслась лишь десятая часть русского ополчения, на поле сражения вместе с остальными легли 6 князей и 70 бояр.

Но не с этого поражения началось «татаро-монгольское» иго и исчезновение кипчаков как народа. Как фиксирует Ибн-ал-Асир, да воздаст ему Аллах за благородную правду, битва на Калке имела нешуточное продолжение: оставшись без русских, тюрки не исчезли, не дрогнули, а, выждав время, они собрались и наголову разбили монголов неподалеку от Итиля. Лишь жалкая горсть уцелела от монгольского войска, ее и увел обратно хан Судебей, покоритель Средней Азии и Закавказья.

Странно, не правда ли? «Малодушные», «трусливые», «убегающие с поля боя» кипчаки — и победители непобедимых монголов… А бедные русские об этом и не знали?

Или знали, но по своей давней привычке держали в тайне? К слову, и монголы об этом продолжении Калки не говорят, относя его к разряду случайностей. Может быть, и так… Но возвращался хан Судебей из Великой Степи налегке.

Теперь кажется понятным, почему француз де Кюстин предлагал «запретить чтение всех русских историков с Карамзиным во главе». Действительно, лучше уж оставаться во мраке неведения, чем жить рядом с ложью, обряженной в одежды правды. Издевательством звучат слова самого Карамзина: «История есть священная книга народов, зеркало их бытия и деятельности, скрижаль их откровений и правил, завет предков потомкам».

Русская «скрижаль откровений и правил», к сожалению, написана в традициях греческой историографии, где ложь обязательна. И не отсюда ли, от стараний сочинителей, у российских народов нет «завета предков»?! Не будем забывать, что по большому счету речь идет о памяти народа, о его культуре и просвещенности. Невежественный народ — это толпа. Спровоцированное наукой невежество — это государственное преступление.

На чистоте тюркских душ играли часто. Им лгали, а они верили… В XIII веке в этом преуспели монголы: во главе их войска стоял Чингисхан, тюрк, и кипчаки сперва не смотрели на монголов как на врагов. Но после битв на Кавказе и на Калке они увидели двуличие монголов, поэтому без жалости разгромили их. Поражение на Итиле было, как холодный душ: даже Чингисхан понял — открытого боя с Великой Степью он не выдержит.

Всё решил случай, как это бывало в истории народов.

Однажды Мангуш, сын хана Котяна, охотился в степи. В чистом поле ему встретился хан Аккубуль, давний соперник их рода. Им бы разъехаться!.. Вся история повернулась бы иначе. Но они не разъехались, сошлись. Словом, в поединке Аккубуль убил юношу. Едва только печальная весть долетела до Днепра, до владений хана Котяна, как он собрал войско Запорожское и пошел на Дон, во владения хана Аккубуля. Вдоволь погуляли на Дону запорожцы.

Раненый Аккубуль еле спасся, и, не найдя силы для ответного удара, он отправил брата Ансара к монголам за помощью. Тот и привел монголов на Дон.

Не вторжение, а именно ПРИГЛАШЕНИЕ в 1228 году — через пять лет после Калки! — стало роковым для Дешт-и-Кипчака. Монголы вновь обманули, птенцы из гнезда Чингисхана припомнили кое-что рассорившимся кипчакам, они не пощадили и Аккубуля — собирать войско тюркам было уже поздно.

Дешт-и-Кипчак при монгольском правителе получил на Руси новое имя — Золотая Орда. Из цветущей страны он потом превратился в захолустье Монгольской империи, которая держалась на кипчаках. И это была очередная нелепость в истории тюрков — ключи от своих кандалов они всегда носят в собственных карманах.[65]

Два с половиной века монгольского рабства надломили тюрков как народ: многое само забылось, многое заставили забыть. Страх и желание выслуживаться медленно входили в кровь степного народа. Как собака тянется к руке хозяина, так и они потянулись к монголам, потом начали лизать руки москалям.

…Нет, все-таки хорошо, что слово «Дешт-и-Кипчак» стерли тогда с географических карт — меньше позора. А так исчез — и исчез… Правда, сейчас появились независимые Азербайджан, Узбекистан, Украина, Казахстан — законные наследники Дешт-и-Кипчака, его истории и культуры… Только вспомнят ли там о Великой Степи, о своей «стертой» Родине?

Власть монголов простиралась почти на все тюркские земли. Об этом ярко написал в 50-х годах XIII века персидский автор Джувайни в книге «История завоевания мира». Мимо этой книги, конечно, не прошел барон Тизенгаузен, который собирал все о Дешт-и-Кипчаке.

В рассказе Джувайни звучит восхищение доверчивыми кипчакскими «неудачниками», которым судьба уготовила тяжелое испытание, и они достойно держались, вызывая восхищение иранца. Не оказался скупым на добрые слова и автор китайского сочинения «История первых четырех ханов из рода Чингисхана».

Лишь в России не находили правдивых слов в адрес южного соседа, которого в XIII веке постигла страшная беда. При монголах восточноевропейские степи вдруг стали «древнерусскими». Так утверждает российская наука.[66]

Но когда, с какого года им принадлежали тюркские степи? В какой войне и с кем они завоевали их?

Вторжение монголов на Русь носило своеобразный характер. Вот текст тому в подтверждение: «До прихода монголов многочисленные русские варяжского происхождения княжества, только в теории признававшие над собой власть Киевского великого князя, фактически не составляли одного государства, а к населяющим их племенам славянского происхождения не применимо название единого русского народа.

Влиянием монгольского владычества эти княжества и племена были слиты воедино, образовав сначала Московское княжество, а впоследствии Российскую империю (выделено мною. — М. А.)». Это слова известного монгольского историка Харадавана.

Выходит, монголы и создали Московское княжество, усилили его и ввели в свою политическую орбиту. Им нужен был союзник на севере Европы и одновременно противник Великой Степи. Союз монголов и русских очевиден еще и потому, что на Руси никогда не было ни одного(!) монгольского правителя. Русские князья всегда княжили сами… Увы, таковы факты, которые следуют из монгольских да и российских хроник.

Дань в первую очередь интересовала на Руси монголов, за ней раз в год и приходили они. А собирали ее мастерски! От уплаты дани освободили Церковь. В 1270 году хан Менгу-Тимур издал указ, начинавшийся словами: «На Руси да не дерзнет никто посрамлять церквей и обижать митрополитов…». Хан Узбек расширил привилегии духовенства, введя для нарушителей смертную казнь «без различий, русский он или монгол».

Для сбора дани монголам и нужно было Московское княжество, которое они создали к XIV веку. Лишь в редкие годы передоверяли это дело тверским князьям. Так что ужасы о татаро-монгольском иге исходили не от мифических «татар». Своему «наместнику» на Руси монгольский хан вручил знак отличия — шапку.

А сдавали дань так.

В назначенный день московский князь встречал посланца Великого хана, в сопровождении которого и ехали с данью в столицу Орды. Предание о том, как происходил этот ритуал, позже описал Дж. Флетчер, служивший в Москве послом: «Русский царь, стоя подле ханской лошади (на которой тот сидел), должен был кормить ее овсом из собственной шапки, что происходило в самом Кремле Московском». Вырастали и умирали поколения русских князей с шапкой в руке.

Вот оно откуда — «тяжела ты, шапка Мономаха»… Ее подарили Московскому князю в XIV веке, когда город утвердился в роли сборщика дани. Великий хан вручил ее за верную службу своему наместнику на русской земле. С тех пор шапка — символ самодержавия на Руси.[67] Такая же шапка была у Великого хана и у других ханов.

Тогда же соседи-данники придумали слово москаль, им назвали «московских сборщиков». «Вишь, как намоскалился, с живого сапоги снимает», — говорили на Руси… Заметим, сапоги, а не лапти! Эта деталь говорит о многом. «Москалем» мог быть любой, кто служил, кто рабски выполнял приказы Кремля. Жестокий, бездумный и бесчувственный представитель «среднего уровня власти» — вот кто он, москаль.

Москва особенно преуспела при князе Иване I (? - 1340), прозванном Калитой.[68] Великий был человек, настоящий политик, собиратель всея Руси, заложивший политические и экономические основы Московского государства. Этот «Собирушка» получил от ордынского хана ярлык (льготную грамоту на сбор дани на Руси) — огромную власть собрал он. При нем открылась в Москве и митрополия.

Однако решающим в истории Московского княжества был все-таки 1472 год, тогда в Кремль привезли засидевшуюся невесту Софью Палеолог, племянницу последнего византийского императора. Свадьба Ивана III открывала Москве двери в Европу, делая княжество преемником уже не существующей Византии… Очень перспективный дипломатический ход, он принес Москве скорую свободу от власти Орды!

Не торговлей, не войной возвышалась Русь, а смиренностью к монголам и жестокостью к русским. Это вполне устраивало греков, метивших на место монголов на Руси… Московское княжество росло быстро, прибавляясь землями соседей. Ничто не останавливало его. Сборщики дани вели себя, как прислуга на кухне в отсутствие хозяев. Роскошь и распутство поражали приезжих. Город жил, питаясь «трупом общества», как точно выразился маркиз де Кюстин. Русские перехитрили монголов («стояние на Угре», 1480 год) — перестали отдавать им собранную дань.

Англичанин Климент Адамс, посетивший Русь в 1553 году, был ослеплен великолепием княжеских палат: «Посредине палаты стоял невысокий стол… Тут было множество драгоценных вещей, ваз, кубков, большей частию из самого лучшего золота…»

Блеск, правда, смущал тех, кто видел, как по соседству с Москвой умирали от голода и нищеты другие русские княжества. Иным князьям не оставляли средств даже на приобретение одежды, а народ ходил «из одной в деревни в другую за угольком»… Это тоже не ускользнуло от острых глаз иностранцев.

Прежде только часть собранной дани Москва передавала Орде. Что-то причиталось ей за работу, что-то просто уворовывалось, а что-то бралось с населения сверх меры. Деньги в городе были. Теперь вся дань с Руси оседала в кремлевских подвалах… Это заставило подумать о защите Кремля. О собственной армии!

Выплачивая дань, Московское княжество раньше покупало себе защиту. Как ни унизительна была эта процедура, а она — плата за охрану границ. Например, Александр Невский не победил бы на льду озера. Пешие русские ополченцы (не армия!) побежали под улюлюканье «псов-рыцарей». Концовка сражения 5 апреля 1242 года осталась за конницей, степняки не дали врагам Руси ни малейших шансов.

И почему бы не признать, что бек Александр (1221–1263) тюрк по духу, Великая Степь — его настоящая родина, он служил монгольскому хану, был баскаком, представляя интересы Орды в Новгороде, во Владимире![69] В российской истории есть два князя Александра — один реальный бек, но очень далекий от Руси человек (он не называл себя «Невским»), а другой — мифический герой. Он и есть «невская» сказка.

В начале XIV века монголы потребовали, чтобы русские отдавали им дань серебром. Но серебра на Руси не добывали. Пришлось изыскивать за границей. Так стали приобщать Москву к международной торговле. Московская Русь знала прежде только ярмарки — не торговлю, а обмен товаров.[70]

В столице Золотой Орды, Сарае-Берке, русские основали большую торговую колонию и повели торги под монгольской защитой. Свидетельством тому, насколько русская торговля обязана кипчакам, служит перечень слов, относящихся к торговле, финансам, товару, его хранению и транспортировке. Все купеческое дело идет от тюркского корня!

Русских «торговых» слов просто не было. Сказанное видно даже в записках Афанасия Никитина. Конечно, он был не первым русским купцом, увидевшим заморские страны, но он первым написал о них. Видимо, до него купцы были малограмотными. В его записках тюркские слова стоят рядом с русскими. Но академическая Россия упрямо отвергает и это очевидное, называя двуязычие «макароническим языком». Мол, «тюркский жаргон служил разговорным в купеческой среде…» Даже явное подается с лукавством.

Но вот отрывок из текста Афанасия Никитина: в Индee же как «пачекътуръ, а учюзе-дерь: сикишь иларсень ики шитель; акечаны иля атрьсеньатле жетель берь; булара досторъ: а кулъ каравашь учюзъ чар фуна хубъ бемъ фуна хубесия; капкара амь чюкъ кичи хошь». На каком языке текст? Где здесь тюркский жаргон и русский разговорный язык?

А вот перевод: в Индии же как «малостоящее и дешевое считаются женки: хочешь знакомства с женкою — два шетеля; хочешь за ничто бросить деньги, дай шесть шетелей. Таков у них обычай. Рабы и рабыни дешевы: четыре фуны — хороша, пять фун — хороша и черна…»

В записках Афанасия Никитина тюркские и русские слова стоят рядом, они как правая и левая рука одного человека. Потому что рядом жили два народа, двуязычие было нормой в общении ученика и учителя.

Можно взять другие примеры. Везде одно: примеры взаимодействия кипчаков с московитами. Скажем, слово «казна» — прямое заимствование, деньги и таможня происходят от слова «тамга», обозначающего казенную печать, ставившуюся на товарах в знак уплаты пошлины. Червонец — от «ширвана» (золотая монета). Товар — означает «скот» или «имущество». Товарищ — «деловой партнер», «помощник». Пай, чемодан, сундук, торба… То же можно сказать о словах, относящихся к одежде купца-путешественника, — карман, штаны, шапка, колпак, кафтан, сапог, каблук и десяток других. То же о словах, относящихся к транспорту и связи того времени: ямщик, яма (почта), телега, бричка, избушка, тарантас. Даже слово «книга» — и оно заимствовано в пору, когда дремавшая Русь, сняв лапти, вышла на международный простор.

Вот что получили русские от «татаро-монгольского ига». И цветущую Москву в придачу!

Действительно, было ли «татаро-монгольское иго» на Руси? И каковым оно было? Неужели таким тяжелым и безысходным, как написано в российских учебниках истории?..

Говоря о том сложном периоде, не следует упускать из виду и еще одно чрезвычайно важное обстоятельство — Москва выступала агентом Орды в среде северных княжеств. Вот что писали о ее нравах западные соседи: «Народ этот (московиты) хитрый и вероломный, неискренний и непостоянный; возвратившись в свое отечество и сделавшись там вождями (нашими), они с большой дерзостью опустошали наши области». Но у Руси были основания так вести себя: за ней стояли монголы, вселявшие уверенность. Московитам надо было показывать себя. И они показывали.

Отсюда — от ордынской поддержки! — и все успехи: захолустный городишко Владимирского княжества превратился в важный, бурно растущий город Монгольской империи. Аппарат управления в нем полностью повторял тот, что был у монголов. Собственно, он и строился по их образцу, с их участием… Ордынские традиции пустили здесь корни на века. Город задумывался для сбора дани, для подавления соседних народов.

Москве, чтобы управлять, подавлять, собирать, отнимать, забирать, требовались новые люди — чиновники. Их место занимали дворяне — люди служивые, знающие, верткие, большей частью переманенные из Орды.

В москали, точнее, в московскую бюрократию привлекали не заработки, а неограниченные возможности личной власти. Не сохой, не шашкой добывали они себе пропитание, а воруя, собирая взятки. Бюрократия — это устойчивейшее явление жизни России, пережившее всех и вся. Она наднациональна, внеполитична и тем вечна!

При каждой смене правителей москальство торжественно присягало: не покушаться на жизнь царя, «иного никого на Московское государство не хотеть видеть», не сноситься, не изменять, пресекать, доносить… И многое иное, остораживающее, включал негласный ритуал, застывший в формулах российского верноподданничества.

Оно ведет свое оформившееся начало с XVI века. При Алексее Михайловиче достигло зенита, а при Петре — отшлифованного совершенства, которое в дальнейшем не менялось: служилый люд России сменялся, но не менялись его привычки.

Русского бюрократа никто и никогда не учил делу дурному или скверному, до всего он доходил сам, демонстрируя блестящую самоорганизацию. Любое начинание исказит так, что добро станет злом, но злом — приносящим выгоду москалю. И в этом тоже вечность москальства. Формально оно — профессия по производству указов и повелений, которые, как волны в море, достигают самых далеких уголков страны и накрывают их рукой Кремля.

Держатели власти службу всегда ценили выше, чем национально-сословную принадлежность служащего. «История России — это история дворянства», — скажут о той эпохе историки… Словом, в Москву потянулись тюрки — иных приглашали, а которые приходили сами.

«Хитрый этот человек, — написано об Иване Грозном в трактате „О нравах татар, литовцев и московитян“, — назначал награду возвращающимся перебежчикам, даже пустым и бесполезным: рабу — свободу, простолюдину — дворянство, должнику — прощение долгов, злодею — отпущение вины». Лишь бы служили престолу… Но службой то, что делали перебежчики, все-таки назвать трудно: они не получали жалованья за свои старания! Какая же это служба?

Сперва им важно было угодить князю — научиться прислуживать, сносить любые оскорбления. «И если они сделают все по его желанию, то награждаются не деньгами, а местами начальников…» Фантастическая хитрость! Нет предела творениям «конторского человека». На одну должность сажали сразу двух претендентов: один должен был вытеснить другого усердием и доносами. А случись тяжба, ее решали на кулачном поединке. Существовало кулачное право. За место в Москве дрались. Проигравший платил штраф в казну… Нет, нормальный человек такого не придумал бы, только москаль.

Немало кипчаков переманила растущая столица Руси. Они в первую очередь и становились «москалями» — ехали служить, унижаться и драться за право унижать других. Добрая половина российского дворянства — это тюрки, выходцы из Степи. О чем говорят академические исследования, например «Русские фамилии тюркского происхождения» профессора Н. А. Баскакова.

Вместе с тюрками появились в Москве и ордынские традиции. Облик города быстро преображался: тюркская архитектура утвердилась и здесь.

Правда, сходства в архитектуре не удивляют: переселенцы, по традиции всех колонистов мира, несли на новые места имена покидаемых жилищ, их внешний вид. Москва переняла тогда многие монгольские институты, заимствовала у монголов вещи, которых у нее не было: налоговые ведомства, связь, средства подавления.

Средствами подавления были тюрьма, кандалы, кабала и другие. Эти слова тоже пришли из Золотой Орды…

С учетом положения Москвы как агента Орды на Руси иначе прочитывается вся русская история. Например, почему Ивана Грозного потянуло в сторону Казанского ханства? Почему он завоевал Астраханское ханство, которое никакого отношения к Руси и к славянам не имело? Равно как и Западная Сибирь? Или почему он задушил митрополита Филиппа? Почему присвоил себе звание «царь»? Многое становится на места свои.

Да потому, что греки надоумили московского князя смотреть на себя как на наследника монгольского хана! Нет, не случайно в Москве появились Софья Палеолог и ее многочисленная свита! Запад начал действовать. И действовать удачно… Иван Грозный увлекся настолько, что потерял голову, он не желал быть наследником византийского императора, хотя с известной натяжкой и мог бы. А видел себя только новым ханом. Его привлекала не мифическая власть в умершей Византии, а конкретная — в живущей Степи.

Он, писали современники, «вылущился от монгольского хана, как птенец из скорлупы». Казань и Астрахань «птенец» считал своими вотчинами, которые не платят дань ему, их повелителю. Начались сборы к походу на Казань.

В 1545 году русских, не имеющих ратного опыта, побили. Потом еще и еще. Наконец, наняв донских казаков, в 1552 году Казань взяли штурмом и утопили город в крови. Изуродованные тела детей, женщин, стариков для устрашения плотами спускали вниз по Итилю, названному уже Волгой — великой русской рекой.

Монгольский историк Харадаван, рассуждая в этой связи о монгольской политической культуре, сыгравшей «благотворную роль в русской истории», похоже, прав. В допетровской Москве «весь уклад жизни» носил именно отпечаток ордынского воздействия, «а ведь это то, на чем держалась старая Русь, что придавало ей устойчивость и силу», заключает автор.

Чиновник московского Посольского приказа Григорий Котошихин, бежавший в Швецию, тоже оставил сведения о той политической культуре в Московском государстве, когда Иван Грозный назвался «белым царем», то есть принявшим корону монголов. Почему «белым»? Здесь своя нехитрая история. Отдавая старшему сыну Джучи во владение земли «до тех мест, до которых дойдут монгольские кони», Чингисхан велел вывесить белый флаг, а Дешт-и-Кипчак назвать Джучиево царство, его владыку — Белым ханом.

Русские правители, следуя этой традиции, в начале XVI века начали именовать себя титулом белый царь или белый хан, что прямо связывалось с «белой костью».[71] То есть бахвалились родством с Чингисханом! Даже так Москва подчеркивала собственное превосходство на «всея Руси».

А Москва выказывала величие не на словах, она собирала армию чиновников — страшную и главную свою силу. Как отмечал Котошихин, до начала его службы дьяков было всего около ста, а подьячих тысяча, но к концу века канцелярская армия выросла до 4657 человек. Почти три тысячи из них сидели в приказах московских. Они и мутили воду. В них была та сила, которую боялись все. Воинство московское завертит, закрутит в бумажном водовороте любого.

Москва не только делами, но даже архитектурой повторила Сарай-Берке — столицу Орды. В ней сделали лучевую планировку: каждая улица начиналась от Кремля и дотягивалась до самой крайней, захудалой постройки, не упуская из виду ни большого, ни малого. Улицы уходили из города, становясь дорогами, связывающими столицу с окраинами… Взгляду, брошенному из Кремля, ничто не препятствовало. Бюрократическая паутина опутала город и всю страну.

Каменный Кремль построили в тюркском стиле, распространенном в Дешт-и-Кипчаке.[72] И в этом тоже не было случайности. Москва того времени мало чем отличалась от Казани или иного крупного города Степи: ее архитектура — шатровая! — была той, о которой еще во времена Аттилы рассказал византийский посланник Приск.

Впрочем, об архитектурном лице Москвы специально тогда не думали: было не до него, он складывался сам собой, по аналогии с известным. А приехавшие тюрки знали только тюркское, «дештикипчакское». Его и строили. Приказы, конторы — вот что интересовало городскую власть. Не их внешний вид, а их внутренняя суть. Время было такое — смутное и бурное сразу.

Кремль желал пронизать территорию Руси новыми «рычагами управления и принуждения», привязать всех к Москве. Важно было любыми путями укрепиться в роли правителя, показать свою силу и незаменимость.

Иностранцы, попав в Москву, были обескуражены. Обман, надувательство процветали на всех этажах общества.

Показательны записки Поссевино, папского посла у Ивана IV. Царь убежден, писал посланник, что он — «могущественнейший и мудрейший правитель на свете», «наследник Монгольской империи»… (До царя Алексея Михайловича, то есть почти сто лет, Москва ходила в наследниках монголов.[73])

Тогда и укрепилась за тюрками эта унизительная кличка — «татары», чтобы не путали их с новоявленными «белыми монголами». Каких только не появилось «татар» — волжские, тульские, крымские, сибирские, рязанские, донские, белгородские, кавказские и другие. Все кипчаки попали в «татары». Вернее, не все, а те, кто не пошел в услужение Москве, кто надеялся сохранить лицо и сберечь честь предков. Кипчаков-перебежчиков назвали уже по-новому — «русскими». Они и есть те русские, которые получились из татаро-монголов.

Один из них, по имени Арбат, возглавил царскую опричнину… На расстоянии полета стрелы от Кремля этот казанский удалец заложил слободу головорезов-опричников. Имя тюрка Арбата поныне украшает город. Англичанин Джером Горсей так и писал: «Царь и его люди, немилосердные татары…» Новым русским на Руси жилось очень вольготно, они были и грабителями, и судьями одновременно.

А русы, когда-то объявившие себя славянами, на глазах у всех превращались в монголов. И это им опять «удалось». Особенно при новом царе Симеоне Бекбулатовиче, тогда в 1575 году свои корни начал скрывать даже Иван Грозный.[74] Федор становился Булатом, Петр — Ахматом, Матвей — Муратом. Как память о тех безумных днях остались на Руси фамилии.

В «Сборнике материалов, относящихся к истории Золотой Орды» есть перевод из сочинения Ибн-абдез-Захира, человека, сведущего в политике, он был секретарем египетского султана Бейбарса. Ему ли не знать тайн правителей, с которыми общался Египет?

Однако, прежде чем рассказать об этом отрывке, необходимо представить султана Бейбарса, личность величественную. Он — из тех тюркских детей, которых монголы продали в рабство на Ближний Восток. Там из мальчиков-рабов воспитывали воинов-рабов, мамелюков. К слову, предки маршала Мюрата были мамелюками. Мальчики показывали чудеса боевого искусства.

Одно из сражений закончилось тем, что Бейбарс взял власть и объявил себя основателем империи мамелюков, которая два с половиной века царствовала на Ближнем Востоке. Он, как истинный тюрк, всегда искал связи с родиной. И не только из-за ностальгического порыва. Однажды он разгромил монгольское войско, посягнувшее на земли мамелюков, теперь сам завязывал отношения с монголами.

Записки секретаря султана как раз и интересны тем, что приоткрывают завесу над духовной жизнью Орды — она заботила султана-мусульманина. Он написал письмо хану Берке, который первым среди потомков Чингисхана принял мусульманство.

Из сообщений Ибн-абдез-Захира видно, как трепетала стрелка на политическом барометре в Золотой Орде, занимая то одну, то другую позицию. Страх, любопытство и желание перемен лишали покоя хана. Он метался, желая найти в океане жизни тихую бухточку и покой.

Мечтая утвердиться в Степи на века, Берке искал дорогу к душам кипчаков, которые покоренными себя не ощущали (армия полностью была в руках тюрков и могла в любое время выйти из подчинения). Его предшественник, хан Батый, полагал, что если принять духовные ценности степняков, то кипчаки признают его своим законным правителем. Батыя также не оставляли мысли о христианстве в Степи, но римского или греческого толка, он не знал.

В христианстве, что его удивляло, существовало несколько течений, и каждое враждовало с другим. Кто прав?.. Христианская религия по одной этой причине не объединила бы Великую Степь, не удержала бы ее. Тенгрианство в представлении монголов-буддистов, тоже имело свои «неудобства».

Хан Батый не нашел выход. Берке нашел: войти в мир Аллаха и монголам, и тюркам. Он даже столицу Золотой Орды заложил на новом месте, движимый чувствами «новизны». В принципе его решение было абсолютно верным.

Но кипчаки своих святынь без боя не отдали бы. Напряжение в обществе росло, а идея священной войны витала в воздухе. Мудрый Бейбарс поддержал монгольского правителя. Он побуждал его к «священной войне с неверными, хотя бы они были его родственниками».

В настойчивости, которую проявлял султан, чувствовалось, что этой войны он желает больше всех. Из Египта отправили в Орду отряд для помощи хану (и для разведки его сил!). Однако Бейбарс переусердствовал, что, впрочем, похоже на кипчака, не знающего чувства меры ни в чем.

Вызывающую щедрость султана монголы расценили правильно. Они тонко почувствовали, что интерес Бейбарса к Орде кроется не только в его любви к религии. В конце концов он все-таки воин, а не мулла.

Подарки султана удивляли роскошью, главный — «Коран в обложке из красного атласа, расшитого золотом, в футляре из кожи, подбитой шелком; налой для него из слоновой кости и черного дерева, выложенный серебром». Царю также посылались «стрелы удивительной отделки, в кожаных футлярах; слуги; чернокожие прислужницы; попугаи удивительные, дикие ослы, несколько быстроногих коней, редкие нубийские верблюды, жираф» и многое другое, не считая горы драгоценностей из кладовых султана. Все это Берке принял. Однако, подумав, добавил, что он еще не прочно верит в Ислам.

«Султан вновь отправил послов к царю Берке, стараясь привлечь его на сторону ислама». Завязалась политическая интрига, в нее вмешались греки и римляне, не желавшие усиления Египта и опасавшиеся мусульманизации Восточной Европы. Греки однажды даже захватили послов хана Берке и долго склоняли их к греческому христианству.

Все говорило за то, что назревал конфликт между Библией и Кораном. Но вышла заминка из-за отчаянного невежества монголов. О нем можно судить даже по такому примеру: на переговорах Берке спросил египетских послов о Ниле, пояснив: «Я слышал, что через Нил положена человеческая кость, по которой ходят люди». Воспитанные послы переглянулись и сказали вежливо, что они ее не видели.

Также не заметили наблюдательные послы и никаких признаков мусульманства у монголов. Не заметили их и другие послы, приезжавшие позже. В городе были мечети, но ходили туда жители персидских и арабских кварталов…

Сведения, собранные бароном Тизенгаузеном, убеждают, что попытки обратить кипчаков в новую веру удались лишь местами: в Крыму, частично на Итиле (Волге).

Но не от русских пришелся самый страшный удар тюркам, а от хана Батыя! Он приказал уничтожить знать (узденей). С 1243 года в Орде началась охота за человеческими головами — обезглавливали кипчакский народ. По большому счету роль аристократии состоит в приумножении духовных святынь. В сохранении морали общества. По самому сокровенному и нанес Батый свой удар: народ превращали в толпу.

Даже физически уцелевшая аристократия, потеряв свое место в обществе, умирала духовно. Таковы закономерности жизни: любой организм отмирает при ненадобности. Это чувствуется, например, в сегодняшних Карачае, Дагестане, Татарстане, где сохранились тухумы с древними и очень уважаемыми в прошлом фамилиями. Но… приземленное поведение выдает их нынешних представителей. Они уже не способны на поступок, на подвиг во имя народа.

Выродившаяся аристократия — это все равно, что ничего.

Прежде общество кипчаков делилось на сословия. Семь сословных строк имела высшая его часть. Различия подчеркивались в первую очередь поведением. По поведению судили о благородстве, о положении, о правах человека в обществе. Существовал кодекс чести. Были адаты, нарушать которые считалось большим позором. Общество изгоняло людей, не уважающих адаты, а позор смывали кровью. Многое было в обязанности узденей и ханов.

Когда монголы уничтожили аристократию кипчакского народа, в Дешт-и-Кипчаке остались КАЗАКИ — свободное сословие. Именно казаки и составляли армию монголов, были ее живой силой. Тогда и появилось название «Казакстан», что означало «Земля казаков». Оно подразумевало, что на завоеванной монголами земле не осталось истинных тюркских аристократов (узденей). Глубокий, очень глубокий смысл хранит то название… Тюркская знать ушла в южные, недоступные для монголов земли, — сухие степи Средней Азии (нынешний Узбекистан), Северный Кавказ, а также в Европу.

Немало тюркской знати исчезло навсегда для своего народа. Об этом неплохо рассказывают родословные книги российского дворянства: «Общий Гербовник Дворянских Родов Всероссийской империи», начатый в 1797 году, или «История родов русского дворянства», или «Русская родословная книга». Исторические романы блекнут перед ними.

Дворяне Ермоловы, например, откуда вышел генерал Алексей Петрович Ермолов, герой Кавказской войны, родословную начинают так: «Предок этого рода Арслан-Мурза-Ермола, а по крещению названный Иоанном, как показано в представленной родословной, в 1506 году выехал к Великому князю Василию Ивановичу из Золотой Орды…»

Сказочно обогатилась Русь за счет тюркского народа, таланты текли рекой, спасаясь от монгольского варварства. Князья Куракины на Руси появились при Иване III, род сей идет от Ондрея Курака, который был отпрыском ордынского хана Булгака, признанного родоначальника великорусских князей Куракиных и Голицыных, а также дворянской фамилии Булгаковых.

Дворяне Дашковы — тоже выходцы из Орды. И Сабуровы, Мансуровы, Тарбеевы, Годуновы (от мурзы Чета, выехавшего из Орды в 1330 году), Глинские (от Мамая), Колокольцевы, Талызины (от мурзы Кучука Тагалдызина)… О каждом роде желателен отдельный разговор — много, очень много сделали они для России. Об адмирале Ушакове слышал каждый российский патриот, а о том, что он тюрк, знают лишь единицы. От ордынского хана Редега идет этот род.

Князья Черкасские происходят от ханского рода Инала. «В знак подданства, — записано в их родословной, — отправил к государю сына своего Салтмана и дщерь княжну Марию, которая потом была в супружестве за царем Иоанном Васильевичем, а Салтман по крещению назван Михаилом и пожалован в бояре».

Юшковы, Суворовы, Апраксины (от Салахмира), Давыдовы, Юсуповы, Аракчеевы, Голенищевы-Кутузовы, Бибиковы, Чириковы… Чириковы, например, вышли из рода хана Берке, брата Батыя. Поливановы, Кочубеи, Козаковы…

Копыловы, Аксаковы (аксак — значит «хромой»), Мусины-Пушкины, Огарковы (первым из Золотой Орды пришел в 1397 году Лев Огар, «мужчина роста великого и воин храбрый»). Барановы… В их родословной записано так: «Предок рода Барановых мурза Ждан, по прозвищу Баран, а по крещению названный Даниилом, приехал в 1430 году из Крыма».

Карауловы, Огаревы, Ахматовы, Бакаевы, Гоголь, Бердяевы, Тургеневы… «Предок рода Тургеневых мурза Лев Турген, а по крещению названный Иоанном, выехал к Великому князю Василию Иоанновичу из Золотой Орды…» Этот род относился к аристократическому ордынскому тухуму, так же как и род Огаревых (их российский родоначальник — «мурза честным именем Кутламамет, по прозвищу Огарь»).

Карамзины (от Кара-мурзы, крымца), Алмазовы (от Алмазы, по крещению названного Ерифеем, приехал он из Орды в 1638 году), Урусовы, Тухачевские (их родоначальником в России был Индрис, выходец из Золотой Орды), Кожевниковы (идут от мурзы Кожая, с 1509 года на Руси), Быковы, Иевлевы, Кобяковы, Шубины, Танеевы, Шуклины, Тимирязевы (был такой Ибрагим Тимирязев, приехавший на Русь в 1408 году из Золотой Орды).

Чаадаевы, Таракановы… а продолжать придется долго. Десяткам так называемых русских родов начало положили тюрки.

…За счет тюрков и росла московская бюрократия. У нее в руках собиралась власть, Москве действительно не хватало образованных людей. А нужда и снисходительность, как известно, ходят рядом. Надо ли удивляться, что носителями более трехсот простых русских фамилий тоже стали тюрки.

Головокружительные перепады! Но это и есть история России, где все непредсказуемо.

Очень выразительны на сей счет наблюдения Юрия Тынянова в его «Ганнибалах», где он рассказывает о потомках хана Радши, известных на Руси под фамилией Пушкины. Оказывается, не только татары становились «славянами», но и западноевропейцы. Например, немец Гундрет-Маркт стал Марковым, Пагенкампф — Поганковым, чех Гаррах — Гороховым, итальянец Баско — Басковым, датчанин Кос фон Дален — русским Козодавлевым. «Туманное великорусское дворянское государство принимало и изгоняло людей, — пишет Тынянов, — рылось в бумагах, шелестело грамотами, верными и поддельными, блюло местничество, шарило в постелях. Потому что нужна была родословная, а в родословной самое легкое — первые страницы, потом идет труднее». Первые страницы — те, что бесспорные — читались по-тюркски. Удачливым удавалось подделывать «родословные», обычно из прусских или иных далеких архивов, проверить которые было невозможно. Кто есть кто на Руси, сказать трудно. А понять что-нибудь вообще невозможно.

О чем говорить, если даже родословная русских царей Романовых начинается все-таки от тюрка. Широкие царские лица, скуластость, цвет глаз, пропорции тела убеждают в их тюркском происхождении не хуже любых документов. Собственно, внешность и есть лучший из «документов» человека. А главное, что заставляет поверить в бесспорно тюркское прошлое Романовых, — ненависть, с которой они относились ко всему тюркскому… Она самое надежное доказательство.

В России не менее половины (!) русских — генетические тюрки. Действительно, «в Россию надо просто верить».

В XVIII веке правители России скроили нынешнюю этнографическую карту, скроили по-своему, как хотели: целые губернии записали в славянство. Так Россия и стала такой, о которой кипчак из тухума (рода) Турген сказал: «На тысячи верст кругом Россия».

Тогда, в XVIII веке — всего-то двести лет назад! — жители Тамбовской, Тульской, Орловской, Рязанской, Брянской, Воронежской, Саратовской и других областей назывались «татарами»… Это же бывшее население Золотой Орды! Они же — половцы. Они же — кипчаки… Разве не любопытно, что старинные кладбища в Рязани, Орле или Туле поныне называются татарскими.[75]

Русские кладбища появились здесь только в XVIII веке вместе с русскими поселениями. А с ними же пришли и «этнические недоразумения».

Меняли лицо Дешт-и-Кипчака изощренно, не всегда и заметно. Скажем, в XIX веке приступили к повсеместному распахиванию степи.[76] Кипчаков лишили пастбищ, нарушили им уклад жизни, земля из общинной собственности перешла в частную к новым русским, которые обустраивали ее на новый, «земледельческий» манер… Иначе, у них имение отбиралось.

Был в ходу и другой прием. Он виден из истории Башкортостана — там земледельческому переделу предшествовали военные действия. Начинались они весной, велась тактика «выжженной земли» — сжигали деревни. Два века район за районом, село за селом отбирали у вольного степного народа.

Много полководцев отличились в этой тихой «войне»: кипчаков загоняли в рудники, определяли рабами на заводы. До сих пор помнят башкиры Александра Васильевича Суворова… Да воздаст ему Аллах добром, им заслуженным.

Американский профессор А. Доннели выпустил грустную книгу «Завоевание Башкирии Россией 1552–1740 годов», где приведены убийственные факты… Российские же историки писали все больше о добровольном вхождении Башкирии в состав России. А о знаменитых башкирских восстаниях упоминали вскользь.

Распахивая земли Дешт-и-Кипчака, «распахивали» памятники древней степной культуры — курганы, кладбища, каменные статуи, остатки поселений. Не сразу, конечно, не вдруг. Однако настало время, когда их не осталось — исчезли бесследно. И уже ничто не говорит о самобытности степного народа.

В городе Орле, например, на месте старинного кипчакского кладбища, могилы которого сровняли бульдозером, построен завод. Кто докажет теперь, что там было кладбище? Молва пока жива, но молва не доказательство.

5 мая 1997 года Президент России издал Указ, его не афишировали в прессе. Там — на две газетные страницы! — список «памятников истории и культуры, исключаемых из числа памятников истории и культуры федерального (общероссийского) и местного значения». Их государство обрекло практически на уничтожение. Тюркских памятников в списке больше, чем достаточно! А чтобы это не бросалось в глаза, их поместили рядом с домами-музеями революционных деятелей.

Курганы и курганные группы, поселения, кладбища, городища и стоянки — пусть все исчезнет. А с ними исчезнут и надежды уснувшего народа.

…Жемчужиной в книге В. Г. Тизенгаузена сияет очерк Ибн Баттуты, которого европейцы называли «аравийским Марко Поло». Этот стоглазый араб, искусный наблюдатель жизни, (а если откровенно) талантливый разведчик совершил в 1335 году путешествие по Орде и оставил потомкам «Подарок наблюдателям по части стран и чудес путешествий». Блестящее произведение путевого жанра! Настоящее досье.

Если Марко Поло в 1298 году познакомил Европу с «Книгой», в которой рассказал о степном Востоке, то Ибн Баттута сделал это для арабских стран. Они — два великих свидетеля Дешт-и-Кипчака. Ни о какой политике, пристрастии и тем более неискренности они не помышляли: записывали то, что видели. Обычаи, обряды, быт.

Ибн Баттута написал так: «Местность эта, в которой мы остановились, принадлежит к степи, известной под именем Дешт-и-Кипчак». Великодушный араб сохранил название страны, которой по русским «историям» не было. Он сохранил имя «исчезнувшего» народа.

«Дешт-и-Кипчак была страна, которая простиралась в длину на восемь месяцев пути, а в ширину на шесть месяцев, — продолжал Ибн Баттута. — Аллаху это лучше известно!» Многое увидел бы путешественник за эти восемь месяцев пути — целый мир. Дунай, Днестр, Днепр, Дон, Итиль, Яик, Иртыш, Обь, Енисей и Лена протекли через страну кипчаков, которая в России неведома.

Ибн Баттута и Марко Поло показали, что никакого Дикого поля к югу от Москвы не было. А была страна, над историей которой сгустился туман. Страна очень самобытная.

Вот, например, фраза Ибн Баттуты: «Я увидел церковь, направился к ней, застал в ней монаха, и на одной из стен церкви увидел изображение мужчины арабского, в чалме, опоясанного мечом и с копьем в руке. Перед ним горела лампада. Я спросил монаха: „Что это за изображение?“ Он ответил: „Это изображение пророка Али“, — и я удивился его ответу…» Неплохая иллюстрация веротерпимости и мудрости кипчаков, этих незлобных детей Великой Степи.

Они вопреки всему на свете и в V веке, и в XII, и в XVI упорно продолжали жить «со своим уставом» в чужом европейском монастыре — древние степные адаты были для народа превыше всего… Степняки будто и не замечали враждебности окружающего мира, не понимали своей неприспособленности к нему. Поразительно. Их численность уменьшалась, их земли таяли, как снег весной, а они не замечали этого. Жизнь ничему не учила этих упрямых приверженцев степной культуры, гордящихся самими собой.

Да умели ли они вообще отличать врага от друга? Черное от белого? Этот вопрос далеко не лишний в истории кипчаков… Особенно когда речь заходит об их отношениях с Москвой. Всё как в тумане! Как с повязкой на глазах. Лишь через призму веков видно, как та по примеру Запада искусно разлагала Степь, ее последние островки — и ей это сходило с рук. Степняки ничего не замечали.

Возможно, сказывалось, что московскую политику все-таки вели переселенцы из Великой Степи, ставшие новыми русскими. Возможно, причина в другом… Но в 1570 году Иван Грозный подбил Сарык-Азмана (атамана небольшого донского юрта) на то, чтобы тот грабил польские и ногайские караваны. И атаман за деньги начал грабить. Дон тогда отчаянно бедствовал… Так неправедным делом и сманили казаков. Стали их приручать кнутом да пряником. «Пряники» выдавали через Сарык-Азмана, а кнут — через ногайских ханов.

Москва прикармливала донских кипчаков щедрыми подачками, точно как в свое время поступали римляне и греки с воинами Аттилы (с тюрками-федератами). История повторилась вновь. Все было до обидного просто и дешево, но политика велась с очень дальним прицелом: и вновь кипчаки были нужны в качестве «пушечного мяса».

Иван Грозный, покорив Казань и Астрахань, пошел на Кавказ: у Москвы тогда зародились серьезные планы на мировое господство, и повод для этого был подходящий. Военные успехи кружили ей голову и это, конечно, заметили в Европе. Рим обеспокоила неуправляемость Ивана Грозного, готового к самостоятельным действиям.

Тревога усилилась, когда русские войска повернули на Кавказ, который тогда назывался Прикаспийской (!) провинцией римской католической Церкви. Стало очевидным: цели Москвы в кавказских походах выходили за границы Великой Степи.

С 1560 по 1600 год русские предприняли десять походов. Но все десять раз они так и не дошли до гор, получая раз за разом поражение от кавказских кипчаков, которые жили в предгорьях и степях Кавказа, по Тереку. Тогда уязвленная Москва сделала гениальный ход в своей внешней политике. Чтобы сломить малого врага, каковым виделись кавказские кипчаки, она за деньги уговорила в Казакстане Орду Больших ногаев перейти из Азии в Европу, где климат мягче и земли лучше, помня древнее правило дипломатии: «Враг моего врага — мой друг». Позже, уже при Петре, в 1708 году, по совету графа П. М. Апраксина в Европу из Монголии русские также привели калмыков.

Донские и кавказские кипчаки быстро почувствовали пришельцев: в Степи начались кровопролитные войны на выживание. Дон и Терек оказались отделенными друг от друга, пришельцы клином прорезали их земли от Волги до самого Крыма… Воевали тогда все, разумеется, кроме Московского князя, который занял позицию «третьего радующегося», выжидая, пока противники ослабеют.

Доверчивые ногайские и калмыцкие правители даже не поняли, как впали в полную зависимость от Москвы. При выборе себе хана ногайцы испрашивали дозволения у русского царя. А при выборе хана Иштерека из Москвы пришла астраханскому воеводе такая инструкция: «И вперед на ногайскую орду князем по их закону сажать в Астрахани перед государевыми бояры и воеводы, а не у них в юртах, и чтобы их учинить в государеве воле и в холопстве на веки (выделено мною. — М. А.)».

Руками ногайцев и калмыков Москва воевала и с Доном, и с Тереком, и с Крымом, разделяя кипчаков на части, дробя степной народ. Действительно, «враг моего врага — мой друг». Но… воевала она, оставаясь союзником (!) и Дона, и Кавказа. Ее двуличную политику «разделяй и властвуй» заметили разве что в Крыму.

Неудивительно, почему в начале XVII века на Верхнем Дону началось строительство русских крепостей, якобы для обороны от крымцев. И выгоду от этих городков донским кипчакам посулили очевидную — первое время у кипчаков скупали излишки урожая. Им это было очень кстати. С 1613 года строилась дальняя оборонительная система: Сокольск, Добрый, Белоколодск и другие русские городки появились в Степи. А рынки в Москве тогда ломились от «степного» товара — туши, например, продавали не на вес, а на глаз.

Каждой своей акцией Москва притягивала к себе Степь, заманивала ее в лоно своих интересов, погружала в трясину своей политики. В январе 1646 года началось ее первое «тихое» вторжение на Дон. Вроде бы с миром шли сюда, отпустив 3205 вольных людей, чтобы те поселились среди кипчаков, но около новых русских городков. Однако не прижились русские на Дону — сразу же началось их бегство с Дона. На следующий год прислали новых 2367 русских на подселение, но те убежали еще быстрее.[77]

В 1653 году владелец Романова городища (и не он один) жаловался атаману, что драгуны из Сокольска чинят насилие: «Разбивают и крадут, по дорогам бьют и грабят, ездят, собравшись заговором, свозят с покосов сено, насильственно захватывают землю». Кипчаки поставили на место зарвавшихся гостей. Да не надолго. На следующий год все повторилось.

Городки эти интересны и другим: там впервые начали приглашать тюрков на службу в русскую армию — сперва в обоз, а потом и в строй. Всё новые и новые кипчаки отходили от своего народа, становясь служивыми российскими людьми. В 1671 году им разрешили даже принять присягу на службу русскому царю и получать щедрое царское жалованье. Хотя они оставались подданными своей страны… По степному адату принять присягу можно только раз в жизни и оставаться верным ей до конца. И это учли в Москве, создавая «пятую колонну» в Великой Степи!

А еще служивые получали вместе с царским жалованьем и имя — казак, что уже означало не степное сословие, как прежде, а «участник казачьего войска». Прежде слово обычно писали через «о» — «козак».

Дальше все шло как по писаному… Петр I в Азовских походах окончательно завоевал донских кипчаков их же руками и ввел в 1723 году на Дону наказное атаманство. Это означало, что атаман не избирался, как было всегда, а назначался Москвой. Всё. Конец вольницы казачьей — откушали степняки дармовые пряники, остался им один кнут… Назначался атаманом только русский, он теперь командовал казаками.

Первое, что учинили наказные атаманы, — обязали казаков учить русский язык, без его знания не брали в войско. А не служивый казак что за казак? Он лишался льгот и привилегий, которые давала служба. Вот почему казаки начали цепляться за службу.

В XVIII–XIX веках на Дону было как бы два Дона — мужчины обязаны были говорить на русском языке (языке службы!), а женщины по-прежнему гуторили на родном тюркском языке. Любопытно, что свой родной язык казаки до сих пор не забыли на Дону, на Урале; он называется у них «домашним», но прячут его теперь как что-то неприличное.

9 сентября 1769 года последовал приказ о замене национальной одежды казаков на русское обмундирование. Чтобы и внешне они не напоминали предков. Как шкуру сдирали с них… История сохранила сведения, как иные казаки падали голыми, валялись битые по земле, замерзали на снегу, но русское обмундирование на себя не надевали.

18 августа 1801 года новым приказом донских казаков обязали носить только русское обмундирование и дома, и на службе. Позже такая же участь постигла и все другие казачьи войска.

Так оно было или нет?.. Российская историография и об этом лукаво умалчивает, придумывая казакам одну историю за другой.

Однако есть вещи, которые ни скрыть, ни замолчать, — это архивы. Государственные архивы, где хранятся государственные документы. Попасть туда сможет не всякий. А там видно, что Иван Грозный и другие русские цари (до Петра I) вели дела с казаками только через Посольский приказ, потому что Дешт-и-Кипчак был иностранным государством! А казаки — не подданными Руси!

Уже в XVII веке появилась версия, что казаки, мол, беглые русские крестьяне. Кто придумал эту нелепость? Не хватило бы на Руси крепостных, чтобы заселить Дон, Волгу, Яик, низовья Днепра, Прикавказье!

С годами сложилась и «научная теория» о восточных славянах, культура которых списана с тюркской… Из кипчаков славян делали по-разному. Одних записывали в казаки и с оружием в руках отправляли усмирять своих родных братьев. Непослушные же станицы ссылали в Сибирь и там под присмотром наказных атаманов учили быть не просто русскими, а послушными русскими. Запорожских и донских казаков сгоняли тысячами в болота Петербурга, ссылали на Кавказ… На костях степного народа поднималась Россия-матушка. И слава Богу.

Удивительно похоже «исчезал» степной народ и в других странах. Например, в Грузии, но крови там было меньше… Тема Грузии вообще необычайно интересна: в XI веке, при правлении Давида Строителя, сюда переселилось около сорока тысяч кипчакских семей. Они составили костяк армии царя Давида и объединили разрозненные княжества Иверии в единое крепкое государство Грузия… «Гюрджи», — так тюрки называют эту страну и синеглазых грузин, от которых лучатся сила и тепло Великой Степи.

Безусловно, многое из прежних отношений грузин и тюрков забылось, что-то оказалось искаженным. Но есть и нетронутое, первозданное. Например, судя по их родословной, сванские князья Дадишликиани происходят от кипчаков. Разумеется, не только они. Связи Степи и Кавказа действительно очень давние. В IX–XIII веках из разоренной Степи сюда, в горы, кипчаки отправляли детей, жен, стариков. Хан Гзак, например, скрывал там своего сына, малолетку Кончака. Того самого Кончака, который пленил русского князя Игоря и пожег Черниговское княжество…

Исчезли кипчаки как самостоятельный народ Грузии? Конечно. Они за века вошли в грузинскую культуру, сроднились с ней, стали называться грузинами или сванами. Пусть забыты корни, но не забыта История, которая позволяет уже совсем иначе — по-братски! — строить свои нынешние отношения, скажем, Азербайджану и Грузии, двум, по крови братским народам.

Точно тот же исторический фундамент, но засыпанный уже балтийским песком, просматривается в Литве и Польше, там немало литовских и польских князей тоже имеют «степные» родословные. И они — тюрки-кипчаки, надевшие чужие маски на маскараде жизни… Огромный интерес для историка в этой связи представляют гербы и печати: едва ли не в каждом втором лежит тамга или иной символ, указывающий на восточное происхождение рода, — традиции геральдики не подвластны времени.

Именно тамга дает ключ к разгадке родословных, скажем, Дзядулевичей, Туган-Барановских и других явно не тюркских фамилий. Нужно лишь внимание… Например, потомки хана Тугуркана теперь зовутся Половцы-Рожинские, они с XIII века в Литве.

Кипчаки действительно дали «начало» не одному народу. Скажем, Кавказской Албании — загадочной стране, о которой известно ничтожно мало. По-серьезному эту тему, к сожалению, не исследовали. Но кого-то же из молодых ученых рано или поздно заинтересует, почему символ Кавказской Албании повторяет тамгу тюркского рода албан? Этот род прибыл на Кавказ с Алтая в период Великого переселения народов. Часть его до сих пор сохранилась в Казакстане…[78] А откуда лезгины знают о Тенгри? (Их Церковь до 1836 года поклонялась Тенгри, следуя восточному обряду.)

Духовную культуру Кавказской Албании ныне сохранили удины (так называются потомки албан, проживающих в Азербайджане). У них иное отношение к Христу, чем у Рима или Москвы. Их Церковь всегда стояла на тех же позициях, что и армянская… А случайны ли в лезгинском языке многочисленные тюркизмы? А почему в иных лезгинских словах и фразах слышится древний диалект тюркского языка? (Диссертация на эту тему была.) Так кто же они, эти таинственные лезгины? Вне всякого сомнения, самостоятельный народ. И вместе с тем народ-загадка, но в нем ответы на многие вопросы «кипчакской» истории.

Неисповедимы пути тюрков на планете… Например, иные кипчакские юрты на Северном Кавказе в XIX веке по воле Москвы стали осетинскими, а их жители — осетинами, хотя внешне эти люди совсем не похожи на осетин. Немало тюрков записаны с тех пор чеченцами, ингушами, кабардинцами, черкесами… Кипчаков растворяли в других народах. И они, лишившись Великой Степи, растворялись.

Прав Николай Михайлович Карамзин: история должна быть священной книгой народов, зеркалом их бытия и деятельности, заветом предков потомкам. Пусть эта книга начнет такую историю для тюркского (кипчакского) народа, который все-таки дал миру великую культуру, но потерял себя сам.

И сто раз прав маркиз де Кюстин, написавший после поездки в Россию: «При виде их и при мысли о том, что для этих несчастных называется существованием, я спрашивал себя, что человек сделал Богу, за что же (они) осуждены на житье в России?»

За измену Богу! Чтобы другим в назидание…

Но настанет час, вновь увидят кипчаки светлый образ Тенгри, вспомнят родной запах емшана, и Бог простит им. Он милостивый. Проснется великий народ от беспамятного сна.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Мурад Аджи.
Европа, тюрки, Великая Степь
e-mail: historylib@yandex.ru
X