Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Сергей Утченко.   Юлий Цезарь

5. Великое галльское восстание. Канун Рубикона

Когда после второй и не очень удачной экспедиции в Британию Цезарь вернулся на континент, его ожидало самое тяжелое из всех испытаний, пережитых им за годы войны в Галлии. Казалось, что все достигнутое: и победы над отдельными племенами, и общее замирение Галлии, и блестящие военные успехи, и дипломатические достижения — все это вдруг зашаталось как бы от страшного подземного толчка, готово было рухнуть и похоронить под своими обломками его репутацию, его с таким трудом завоеванное положение. В конце кампании 54 г., т. е. на пятом году пребывания Цезаря в Галлии, началось великое галльское восстание.

События развернулись следующим образом. Вскоре после возвращения из Британии Цезарю стало известно, что истекавший год вследствие засухи был в Галлии неурожайным. Поэтому ему пришлось отступить от обычного порядка при размещении своих войск на зимние квартиры, рассредоточив их по различным галльским общинам. При таком размещении, очевидно, было легче справиться с нехваткой продовольствия. Сам Цезарь на сей раз решил остаться в Галлии, пока зимние квартиры легионов не будут укреплены. В качестве главной квартиры временно был избран город Самаробрива (Амьен). Однако ближайшие события показали, что этой зимой Цезарю вообще не придется покидать Галлию.

Один из недавно набранных легионов, точнее, полтора легиона, т. е. 15 когорт, под командованием Кв. Титурия Сабина и Л. Аврункулея Котты были размешены и области эбуронов (между Маасом и Рейном). Здесь и произошла первая вспышка восстания. Как утверждает Цезарь в своих «Записках», одним из главных инициаторов движения оказался вождь племени треверов Индутиомар, у которого назревал конфликт с Цезарем еще перед экспедицией в Британию. Первыми же, кто поддался его агитации, были эбуроны и их вождь Амбиорикс.

Буквально через две недели после того, как римляне обосновались в своем лагере, эбуроны неожиданно напали на них. Однако нападение без труда было отбито. Тем не менее оказалось, что инцидент этим не исчерпан. Амбиорикс настоял на переговорах, во время которых он сообщил римлянам следующее: нападение на лагерь совершено отнюдь не по его инициативе, но под давлением всей общины эбуронов. Сам он никогда бы не выступил против римлян, так как, во — первых, слишком многим обязан Цезарю лично, во — вторых, он не настолько глуп и самонадеян, чтобы рассчитывать на победу над римлянами только собственными силами. Дело же заключается в том, что на восстание решилась вся Галлия и сегодняшний день выбран для одновременного штурма всех зимних лагерей римлян, дабы ни один легион не мог прийти на помощь другому. Кроме того, большой отряд германцев уже перешел через Рейн и через два дня прибудет сюда. Поэтому он, Амбиорикс, исполнив долг галльского патриота, теперь хочет исполнить долг благодарности и советует своему старому другу Титурию сняться с лагеря и присоединиться к какому — либо из близ расположенных римских легионов. Он же клятвенно обещает обеспечить римскому войску свободный и беспрепятственный проход через территорию, принадлежащую эбуронам.

Предложение Амбиорикса произвело большое впечатление. Был созван военный совет. Аврункулей Котта и большая часть военных трибунов считали, что без приказания Цезаря нельзя сниматься с лагеря и что они способны устоять перед любым штурмом. Однако после долгих споров взяло верх мнение Титурия Сабина, который считал необходимым покинуть зимние квартиры, правда с той оговоркой, что он отнюдь не следует советам врага, но лишь исходит из реальной обстановки, На рассвете следующего дня римское войско выступило растянутой колонной и с огромным обозом. Враги же поместили в лесах, в укромном месте, двойную засаду и внезапно напали на римлян. В завязавшемся сражении все преимущества оказались на стороне эбуронов, римское войско было застигнуто врасплох. Растерявшийся Титурий попытался вступить в переговоры с Амбиориксом. Тот дал на это согласие, даже гарантировал Титурию полную безопасность, но тем не менее римский военачальник был вероломно убит. Вскоре погиб в бою и Л. Котта. Жалкие остатки разгромленного войска отступили в покинутый ими лагерь. Римляне сопротивлялись до глубокой ночи, но, поняв безнадежность положения, покончили с собой.

Это было поражением такого масштаба, какого еще не знали войска Цезаря. Амбиорикс — следует отдать ему должное — решил до конца использовать благоприятную ситуацию и продолжал действовать с необычайной энергией и решительностью. Сначала он направился к своим соседям адуатукам, а затем в область нервиев; их он, ссылаясь на разгром и истребление значительной части римской армии, сумел убедить штурмовать зимний лагерь легиона, которым командовал брат знаменитого оратора Квинт Цицерон.

Первое и неожиданное нападение эбуронов, нервиев, адуатуков осажденный в лагере легион с большим трудом, но все же отразил. Начались спешные работы по укреплению лагеря, которые шли теперь непрерывно днем и ночью. Столь же непрерывно лагерь штурмовали враги. Квинт Цицерон пытался обратиться с просьбой о помощи к Цезарю, но его посланцы и его письма перехватывались неприятелем.

Однако осажденный легион держался стойко. Тогда нервии решили повторить прием, использованный Амбиориксом. Некоторые их вожди, лично знавшие Цицерона, изъявили желание вступить с ним в переговоры. Получив на это согласие, они заявили, что вся Галлия восстала, германцы перешли через Рейн, зимние квартиры Цезаря и всех его легатов осаждены. Цицерону сообщили также о разгроме войск Титурия и Котты и о гибели обоих полководцев. Вместе с тем вожди нервиев уверяли, что не питают никакой вражды ни к Цицерону, ни вообще к римскому народу: они, мол, лишь против зимних постоев на их территории и согласны предоставить римлянам свободный проход куда угодно. Но все эти сведения, уговоры и предложения вызвали у Квинта Цицерона совершенно иную реакцию. Он отвечал, что римский народ не привык принимать условия от вооруженных врагов и что он может выступить в качестве посредника между нервиями и Цезарем только в том случае, если они сложат оружие.

После этого военные действия возобновились с удвоенной силой. Цезарь особенно подробно описывает штурм лагеря, который произошел на седьмой день осады во время внезапно поднявшейся бури, когда врагам удалось поджечь ряд строений в лагере. Описание этого штурма включает в себя даже особую «вставную новеллу» — прием, которым Цезарь любил пользоваться для оживления рассказа о наиболее важных и наиболее драматических событиях кампании.

На сей раз это рассказ о двух храбрых центурионах Т. Пулионе и Л. Ворене, которые соревновались и соперничали друг с другом, добиваясь перевода в высший ранг. В тот момент, когда около укреплений кипел горячий бой, Пулион сказал, обращаясь к Ворену: «Чего же ты медлишь? Какого другого случая ты ждешь, чтобы доказать свою храбрость? Нынешний день должен решить наш спор!» С этими словами он бросился в самую гущу врагов. Тогда и Ворен, боясь уронить себя в общем мнении, не остался на валу и последовал за ним.

Пулион, подойдя на близкое расстояние к врагу, с силой пустил копье и пронзил им одного галла. Враги, прикрыв щитами тело своего товарища, стали засыпать Пулиона стрелами и не позволили ему отойти к своим. Его щит был пробит, а один дротик застрял в перевязи и не давал возможности обнажить меч. Пользуясь этим, враги окружили Пулиона со всех сторон. Но в этот момент к нему на помощь подбежал его соперник Ворен. Толпа врагов набросилась на него, полагая, что Пулион поражен дротиком насмерть. Ворен, искусно действуя мечом, убивает одного галла, остальных принуждает отступить, но, увлекшись преследованием, вдруг падает в яму. Теперь уже он окружен врагами, но ему приходит на помощь Пулион, и они оба, сражаясь плечом к плечу, поражают многих неприятелей. После этого они возвращаются в лагерь невредимыми, в ореоле славы. Так подшутила судьба над обоими соперниками, заставив их поддерживать и спасать друг друга, так и не дав возможности определить, кому же из них следует отдать предпочтение в храбрости.

Наконец Цицерону все же удалось известить Цезаря о своем положении. Как всегда, действуя быстро и решительно, Цезарь выступил ему на помощь во главе двух легионов. Узнав о приближении римлян, галлы снимают осаду лагеря и устремляются навстречу Цезарю. Если верить «Запискам», это была целая армия тысяч в шестьдесят, в то время как Цезарь располагал неполными семью тысячами. Такое соотношение сил и определило его тактику. Он не спеша и действуя осмотрительно выбирает для лагеря наиболее выгодную позицию. Обманутые его кажущейся нерешительностью галлы атаковали лагерь без должной подготовки, и потому, когда римляне совершили неожиданную вылазку всеми своими силами, галлы обратились в беспорядочное бегство, понеся серьезные потери. Цицерон и его героически сопротивлявшийся отряд были спасены.

Между тем известие о новой победе Цезаря с невероятной быстротой дошло до Лабиена, легион которого был размещен в стране ремов на границе с треверами (в районе Седана). Его положение также было весьма сложным, ибо против него стоял со своим войском сам Индутиомар. Более того, уже был намечен день штурма, и только победа Цезаря заставила его отступить на территорию своей общины. Однако восстание треверов вовсе не угасло и не было подавлено: Индутиомар хотел лишь выиграть время и более тщательно подготовиться к борьбе.

Цезарь же был вынужден вернуться в район Самаробривы. Именно в это время он принял решение остаться на зиму в Галлии, поскольку в стране было неспокойно. В главную квартиру Цезаря все время поступали сведения о каких — то сборищах галлов, о волнениях среди них. В этой ситуации он решает созвать съезд галльских вождей, на котором ему пришлось действовать на основе старой, как мир, политики кнута и пряника, или, по его собственному признанию, кое — кого запугивать, а кое — кого ублажать и успокаивать.

Однако и эта политика не была полностью успешной: началось брожение среди сенонов, могущественного галльского племени, которое изгнало и чуть не убило своего царя, ставленника Цезаря. В общем в этой сложной и напряженной обстановке ни одно галльское племя, за исключением, быть может, лишь эдуев и ремов, не могло считаться надежным. Надо отдать честь трезвости и непредубежденности оценок самого Цезаря: он считал подобное положение вполне естественным и объяснял его тяготами римского владычества.

Тем временем Индутиомар готовился к новой кампании. Он всячески стремился привлечь на свою сторону германцев из — за Рейна, однако это ему не удалось. Зато многие галльские племена охотно откликнулись на его призыв. — Индутиомар созывает вооруженный съезд. По галльским представлениям такой съезд равносилен началу военных действий: на него обязаны собраться все взрослые мужчины в полном вооружении, причем, по обычаю, кто является последним, того на глазах у всех подвергают мучительной казни. На этом съезде Цингеторикс, зять Индутиомара, бывший сторонником Цезаря и находившийся в его свите, провозглашается врагом; его имущество конфисковано. Индутиомар сообщил, что через страну ремов он намерен направиться на соединение с сенонами, а по дороге штурмовать и разгромить лагерь Лабиена.

Последний спокойно ожидал врага. Его позиции были прекрасно укреплены как самой природой, так и долговременной работой. Кроме того, Лабиену удалось собрать в лагере большой отряд конницы, которую ему поставили соседние племена. Галлы, подступив к лагерю, стали вести себя вызывающе и вместе с тем недостаточно осторожно. Индутиомар почти ежедневно разъезжал со своей конницей около лагеря, а его всадники метали копья через вал, вызывая римлян на бой. Выждав несколько дней и не отвечая на провокации неприятеля, Лабиен улучил такой момент, когда галльский отряд во главе со своим вождем врассыпную и без всякого порядка начал удаляться от лагеря. Тогда по его сигналу из обоих лагерных ворот вылетела конница и ринулась в погоню за галлами. Был дан строгий приказ: прежде всего настичь и поразить Индутиомара. За его голову Лабиен назначил крупную награду. Так и произошло: Индутиомар был убит при попытке переправиться через реку и его голова доставлена в лагерь. Возвращаясь, всадники нагоняли и рубили всех, кого только могли. Галлы понесли большие потери. При известии об этом сражении эбуроны и нервии распустили свои войска, и в стране наступило на некоторое время успокоение.

Однако Цезарь на этот счет не обманывался. Поэтому он решил произвести новый набор войск, что и было поручено трем его легатам. Именно в это время он обратился к Помпею, который, как уже упоминалось, в «интересах государства, а также по дружбе» предоставил ему один легион, набранный еще в 55 г. Цезарь возместил и ту потерю в людях, которая образовалась в результате поражения Титурия. Вместо 15 когорт, разгромленных в этом бою, он приобрел 30 новых — его армия состояла теперь из 10 полных легионов. Всему этому Цезарь придавал большое значение: быстротой пополнения была наглядно продемонстрирована мощь римского государства, подчеркнуты его неограниченные возможности.

Новая кампания, т. е. кампания 53 г., была открыта еще до окончания зимы. По существу она носила характер превентивных действий. Прежде всего это была карательная экспедиция против нервиев. С четырьмя легионами Цезарь неожиданно вторгся в их страну. На сей раз нервии не смогли оказать сколько — нибудь серьезного сопротивления, и войску Цезаря досталась огромная добыча как пленными, так и скотом. Несчастные нервии вынуждены были снова покориться римлянам и выдать заложников. Быстро завершив эту операцию. Цезарь отвел свое войско на зимние квартиры.

В начале весны Цезарь, по обыкновению, собрал общегалльский съезд. На него явились все, кроме сенонов, карнутов и треверов. Рассматривая их отсутствие как сигнал к отпадению и восстанию и вместе с тем желая показать, что он этого не потерпит, Цезарь перенес свою главную квартиру и продолжение съезда из Самаробривы в город парисиев Лютецию (Париж). Это галльское племя было соседями сенонов, но в восстании не участвовало.

Заявив на съезде о своем отношении к восставшим, Цезарь в тот же день выступил против сенонов. Главарь и инициатор движения Аккон пытался организовать сопротивление и приказал сельскому населению собраться под защиту городов. Однако, прежде чем это распоряжение могло быть исполнено, выяснилось, что римляне уже поблизости. Тогда сеноны по необходимости отказались от прежних намерений и направили к Цезарю посольство с просьбой о помиловании. Ходатаями за них были эдуи, под покровительством которых они состояли. Сюда же направили своих послов и карнуты, которым оказывали покровительство ремы. Цезарь, имея в виду более серьезные военные действия, охотно пошел навстречу послам и их заступникам и, потребовав, как обычно, внушительное число заложников, отложил следствие о причинах восстания и расправу с его организаторами на более позднее время.

Замирив таким образом эту часть (т. е. северо — восток) Галлии, Цезарь все внимание сосредоточил на главной задаче — войне с треверами и Амбиориксом. Борьба с последним имела для него особое, даже личное значение. Он был связан клятвенным обещанием. Дело в том, что, когда он узнал о поражении 15 когорт, о гибели Титурия и Котты, он демонстративно перестал стричь волосы и стал отращивать бороду до тех пор, пока не отомстит врагам. Но поскольку соседями и союзниками эбуронов было племя менапиев, которые, кстати, никогда не направляли к Цезарю послов с просьбой о мире, то он решил начать с вторжения в их область. Двинувшись на неприятеля тремя колоннами, он разорил страну, предал огню селения, захватил много пленных и большое количество скота. Менапии изъявили покорность и выслали заложников. Предупредив их, что они не должны предоставлять приюта Амбиориксу и не принимать его послов. Цезарь после этого выступил против треверов. Однако здесь его упредил Лабиен.

Треверы под влиянием агитации родственников погибшего Индутиомара решили снова напасть на Лабиена и собрали довольно крупные силы. Они уже подступали к его лагерю, как вдруг им стало известно, что Лабиен получил от Цезаря подкрепление (в составе двух легионов). Узнав об этом, треверы остановились, разбили лагерь и стали тоже ожидать подкреплений. К ним должны были подойти вспомогательные отряды германцев.

Тогда Лабиен решил сам проявить инициативу. С двадцатью пятью когортами и большим отрядом конницы он вышел навстречу неприятелю и примерно в одной миле от их расположения, на высоком, обрывистом берегу реки, разбил и укрепил свой лагерь. Так как в течение нескольких дней ни та, ни другая сторона не изъявляли желания форсировать реку, то Лабиен решил применить хитрость.

На военном совете он открыто заявил о своем намерении сняться с лагеря, поскольку ему нет никакого смысла ожидать подхода германцев. Как и рассчитывал Лабиен, это заявление через кого — то из галльских всадников, находившихся в его войсках, в тот же день стало известно врагам. Военным трибунам и старшим центурионам он дал распоряжение сниматься с лагеря ночью и как можно с большим шумом, чтобы внушить противнику мысль о панике, чуть ли не о бегстве римлян. Только узкому кругу командиров он открыл свой истинный план и намерения.

Как только римский арьергард выступил из лагеря, галлы, решив, что будет непростительно упустить столь легкую добычу, переправились через реку и пустились вслед за римлянами. Лабиен продолжал еще некоторое время отступать, чтобы заманить все войско треверов на этот берег. Внезапно он приказывает остановиться и сделать поворот в сторону врага. Обратившись к солдатам с краткой речью, он построил их в боевой порядок, расположил конницу на флангах и дал сигнал к атаке.

Не ожидавшие такого оборота дел, треверы не выдержали первого же натиска и обратились в беспорядочное бегство. Лабиен преследовал их со своей конницей, многих перебил, многих взял в плен, а еще через несколько дней снова покорил всю их область. Германские отряды, спешившие треверам на помощь, узнав об исходе сражения, вернулись домой. Туда же бежали родственники Индутиомара, которые понимали, что встреча с римлянами не сулит им ничего хорошего. Верховная власть над треверами была вручена Цингеториксу, ибо он во время всех этих событий оставался верен римлянам «с самого начала и до самого конца».

Прибыв из области менапиев к треверам. Цезарь решил снова переправиться через Рейн. Такой поход диктовался двумя причинами: во — первых, именно отсюда были высланы треверам вспомогательные отряды, а во — вторых. Цезарь не желал, чтобы где — то здесь нашел себе убежище Амбиорикс. Приняв такое решение, он приказал немедленно навести мост. Так как в этом деле уже имелся определенный опыт, то благодаря ему и необычайному усердию солдат мост был сооружен буквально за несколько дней.

Оставив на территории треверов значительный отряд для охраны моста, а также для предупреждения новых волнений. Цезарь с остальными войсками перешел на другой берег Рейна. Германское племя убиев, которое еще раньше изъявило покорность и выслало Цезарю заложников, просило пощады, подчеркивая свою невиновность. Разобрав дело. Цезарь убедился, что они правы и что помощь треверам оказывали не они, а племя свевов. Относительно же этих последних удалось выяснить, что свевы, получив сведения о римской армии, отступили вместе со всеми своими союзниками к самым отдаленным границам страны, к непроходимым лесам.

Углубляться в неизведанные области на зарейнской территории было бы слишком большим и неоправданным риском. Но дабы германцы опасались его возвращения и не могли больше высылать вспомогательные отряды галлам. Цезарь приказал частично (на 200 футов в длину) разобрать мост со стороны убиев, выстроил на его оставшейся части четырехэтажную башню, заложил сильное предмостное укрепление и оставил для его охраны и прикрытия 12 когорт.

Теперь оставалось решить последнюю и главную задачу текущей кампании — отомстить Амбиориксу и эбуронам. Цезарь лично возглавил этот поход и двинулся против эбуронов через Ардуеннский лес (Арденны), простиравшийся на пятьсот с лишним миль от берегов Рейна и границы треверов до области нервиев. Вперед была выслана вся конница под командованием Л. Минуция Басила, и перед нею поставлена задача: двигаясь быстро и скрытно — Цезарь запретил ему даже разводить костры во время стоянок, — захватить самого Амбиорикса.

Однако ни Басил, ни Цезарь, несмотря на длительное и упорное преследование, не сумели добиться успеха. Амбиориксу, который несколько раз был чуть — чуть не захвачен, все же удавалось ускользать от своих врагов. Правда, он превратился в жалкого беглеца, его жизнь охраняли лишь четыре преданных ему всадника. Но зато Цезарем полностью был реализован план отмщения всему племени эбуронов. Оставив один легион для охраны обоза, сосредоточенного в Адуатуке, где некогда стояли Титурий и Котта, сам Цезарь силами 9 легионов, разделенных на три колонны, вторгся в страну эбуронов. Она подверглась беспощадному опустошению; всем соседним галльским общинам было предложено принять участие в грабеже населения. Галлы, как сообщает Цезарь, охотно откликнулись на этот призыв. Более того, о столь соблазнительной возможности прослышал кое — кто из зарейнских германцев, и в один прекрасный день две тысячи всадников германского племени сугамбров переправились через Рейн и занялись грабежами и разбоем на земле эбуронов. Они настолько увлеклись легко доставшейся им добычей, что даже рискнули напасть на римский лагерь в Адуатуке. Это неожиданное нападение было отбито с большим трудом.

К исходу кампании Цезарь и римская армия могли считать себя отмщенными. Страна была так опустошена, а население настолько истреблено, что с тех пор самое имя эбуронов навсегда исчезает из истории. Осенью Цезарь созвал очередной съезд, на сей раз в Дукорторе (Реймс), в стране ремов. Здесь в результате проведенного следствия о причинах восстания сенонов и карнутов был подвергнут мучительной казни Аккон, один из главных зачинщиков возмущения. Некоторым его соучастникам удалось бежать; они были приговорены к вечному изгнанию. Сеноны получили на зимний постой шесть легионов, остальные войска были размещены неподалеку. Заготовив для всей армии продовольствие. Цезарь мог наконец, по своему обыкновению, направиться в верхнюю Италию (Цизальпинскую Галлию).

Здесь он узнает о событиях в Риме: об убийстве Клодия, о царящей в городе анархии и о постановлении сената, согласно которому Помпей, избранный консулом sine collega и наделенный чрезвычайными полномочиями, должен произвести набор военнообязанных по всей Италии. Тогда и Цезарь объявляет набор в Провинции. Все эти новости, слухи, разукрашенные невероятными подробностями, очень быстро доходят до трансальпийских галлов. И из уст в уста передается весть, что в Риме восстание, переворот, что Цезарь не сможет прибыть к своим войскам. Зная, что срок его командования вообще скоро истекает и считая его положение пошатнувшимся, галлы не хотят упустить столь выгодно складывающейся для них ситуации. В итоге всех этих событий, слухов, надежд — новый подъем общегалльского движения.

Поэтому кампанию 52 г., несомненно, следует считать наиболее трудной, сложной, но вместе с тем и решающей кампанией. Плутарх даже высказывает мнение, что если бы это общегалльское восстание началось несколько позже, когда Цезарь был уже вовлечен в гражданскую войну, то всей Италии угрожала бы не меньшая опасность, чем во время нашествия кимвров. Сигналом к восстанию на сей раз послужило выступление карнутов, которые в один специально назначенный день перебили в городе Ценаб (Орлеан) всех римских граждан и разграбили их имущество. После этого восстание начало распространяться с невероятной быстротой.

Огромный резонанс по всей стране вызвало присоединение к восставшим арвернов. Эта община, считавшаяся самой богатой и могущественной в южной Галлии, сохраняла до сих пор нерушимую верность Риму. Но теперь она не только приняла участие в движении: более того, ей выпало на долю послужить тем ядром, вокруг которого объединились другие галльские племена. Недаром еще Моммзен говорил, что как эллины в борьбе с персами, так трансальпийские галлы в борьбе с Римом впервые, кажется, осознали могущество своего «национального» единства.

Особая роль арвернов объяснялась еще и тем, что у них появился вождь, поднявшийся до уровня задач общегалльского масштаба. Это был молодой человек знатного происхождения, по имени Верцингеторикс. Он опирался в основном на сельское население, враждебно настроенное по отношению как к своей аристократии, так и к римлянам. Вскоре его провозглашают царем. Он действует чрезвычайно энергично, и ему удается объединить вокруг себя более двенадцати соседних общин. В этом союзе ему единогласным решением вручают главное командование. Не теряя времени, он шлет часть своих войск на юг, к границам старой римской Провинции (под командованием отважного Луктерия), а сам с другой частью армии направляется в область еще не присоединившихся к восстанию битуригов (они находились под покровительством эдуев).

Но в конце февраля неожиданно как для врагов, так и для своих собственных войск в Трансальпийской Галлии появился Цезарь. Его действия были не менее быстры и решительны. Так как Луктерий создал непосредственную угрозу Нарбону, то Цезарь прежде всего поспешил сюда. Ему удалось в максимально короткий срок организовать надежную линию укреплений, поместив гарнизоны во всех угрожаемых пунктах. Этими мерами Луктерий был остановлен и оттеснен.

Затем Цезарь во главе крупного отряда (кстати, в значительной мере навербованного в самой Галлии) перешел через Севенны, которые из — за снежных заносов считались непроходимыми, и оказался во владениях арвернов. Этим маневром, как он и рассчитывал, ему удалось заставить Верцингеторикса выступить из области битуригов и двинуться обратно, в свои края. Но Цезарь не собирался здесь надолго задерживаться: это было бы слишком рискованно. Поэтому, оставив на несколько дней свое войско, он отправился во Вьенну, а оттуда вместе с конным отрядом через земли эдуев — на юг, к размещенным здесь легионам. В скором времени ему удалось стянуть в одно место все свои основные силы. Это уже был крупный успех.

Узнав о действиях Цезаря, Верцингеторикс предпринял ответную акцию. Он двинулся по направлению к городу Горгобина и осадил его. Город был центром племени боев, поселенного здесь в свое время Цезарем и отданного им под покровительство эдуям. В случае взятия города арвернами всей Галлии стало бы ясно, что Цезарь в данное время настолько слаб, что не в состоянии помочь даже друзьям. Очевидно, в этом и состоял умысел Верцингеторикса. Потому — то значительно раньше, чем он предполагал и чем ему хотелось. Цезарь был вынужден выступить в поход. В Агединке он оставил два легиона и весь армейский обоз.

Начатый поход преследовал две цели: борьба с самим Верцингеториксом, но до встречи с ним — возмездие городам и общинам, принявшим участие в восстании. Поэтому, идя через область сенонов, Цезарь в результате двухдневной осады занял город Велланодун, а затем направился к столице карнутов — Ценабу. Карнуты, рассчитывавшие на долговременную осаду Велланодуна, еще не успели подготовиться к обороне. Поэтому, когда римляне осадили их город, они попытались ночью по мосту через реку (Луара) бежать из него. Однако римляне заметили это, ворвались в город, и подавляющее большинство жителей было захвачено в плен. Город, несколько недель назад оказавшийся инициатором восстания, был жестоко наказан: по приказу Цезаря Ценаб был подожжен и отдан на разграбление солдатам.

После этого Цезарь, перейдя Луару, направился в область битуригов. Узнав об этом, Верцингеторикс снял осаду Горгобины и выступил навстречу Цезарю. Римляне же успели осадить город битуригов Новиодун. Власти города заявили о своей капитуляции, и Цезарь, как всегда, потребовал сдать оружие, лошадей и выслать заложников. Но в ходе выполнения этих требований произошел любопытный эпизод. Жители вдруг заметили приближавшуюся к городу конницу: то был авангард войск Верцингеторикса.

Воодушевленные возможностью столь близкой помощи, осажденные взялись за оружие и пытались организовать сопротивление. Цезарь тем временем направил против появившейся конницы своих всадников. Завязалось кавалерийское сражение. Враги потеснили римлян, но в решающий момент Цезарь послал подкрепление — находившийся при нем отборный отряд германских всадников в 400 человек. Галлы не выдержали такого натиска и обратились в бегство. После этого осажденные тоже сдались, а Цезарь направился к Аварику, главному городу битуригов. Он считал, что взятие этого города решит вопрос о подчинении всей области его власти.

Итак, Велланодун, Ценаб, Новиодун за короткий срок были взяты, Аварик находился под угрозой нападения. Восставшие потерпели ряд явных неудач. Все это заставило Верцингеторикса серьезно задуматься над создавшимся положением и извлечь определенные уроки из хода кампании. В ближайшее время галлы смогли убедиться, что эта задача оказалась ему вполне по плечу и что в его лице они имеют достойного руководителя, способного противостоять римлянам.

Верцингеторикс разрабатывает совершенно новый план войны. Для его обсуждения он созывает специальное собрание. В основных своих чертах этот план сводился к следующему: галлы должны отказаться от мысли решить исход войны крупными фронтальными сражениями. В таких сражениях римляне всегда будут иметь преимущество, их легионы несокрушимы. Но галлы имеют безусловный перевес в коннице. Ее следует использовать для того, чтобы затруднять римлянам фуражировки и подвоз провианта. Добывая его, римляне неизбежно должны разбиваться на отдельные, как правило мелкие, отряды, их — то и следует настигать и истреблять. Кроме того, надо понять и приучить себя к тому, чтобы частные интересы приносились в жертву общему благу, и не останавливаться перед уничтожением своих собственных поселений и даже городов, если они недостаточно укреплены.

Таковы основные положения нового плана галлов в трактовке Цезаря. По существу это был план партизанской войны, которую уже однажды с успехом вели британские кельты против римлян. Однако дальнейшие события показали, что Верцингеторикс кое — что заимствовал и от своих противников, например использование укрепленного лагеря.

Новый план был единодушно одобрен галльскими вождями. По приказу Верцингеторикса в один день запылало более двадцати поселений и городов битуригов. То же самое произошло и в соседних общинах. Всюду виднелись зарева пожаров. На общем собрании обсуждался вопрос о судьбе Аварика (Бурж): предать ли огню этот город, считавшийся чуть ли не самым красивым во всей Галлии, или же защищать его. Витуриги на коленях умоляли Верцингеторикса и всех остальных участников собрания пощадить их город, ссылаясь на его выгодное расположение. Верцингеторикс колебался, но в конце концов был вынужден уступить их просьбам.

Осада Аварика далась римлянам нелегко. Цезарь разбил лагерь у той части города, которая одна только и не была окружена рекой и болотами и где существовал единственный, но и то чрезвычайно узкий доступ к его стенам. Верцингеторикс, следовавший за Цезарем по пятам, расположился в самом неприступном месте и всячески вредил римлянам, нападая на их отряды, рассылаемые за продовольствием. Осадные работы для римлян были настолько тяжелы, перебои с продовольствием, особенно с хлебом, настолько чувствительны, что Цезарь счел необходимым обратиться к легионам и запросить их мнение относительно того, продолжать ли осаду или отказаться от нее. Однако солдаты и при личном опросе, и через своих командиров отвечали, что они считают отказ от незавершенной осады бесчестием и готовы вынести любые лишения, «лишь бы отомстить за своих собратьев, за римских граждан, погибших в Ценабе вследствие вероломства галлов».

Тем не менее при осаде Аварика Цезарь держался крайне осторожно. Так, например, когда ему стало известно, что Верцингеторикс с отрядом конницы и легкой пехоты покинул свой лагерь, дабы устроить засаду римлянам, Цезарь сначала, как обычно, решил использовать благоприятный момент и ночью подступил к расположению врагов. Но когда он убедился, что неприятель не захвачен врасплох и занимает на высотах чрезвычайно выгодную позицию, то он, несмотря на желание солдат ринуться в атаку, не поддался этому соблазну и, заявив, что победа стоила бы слишком многих жертв, отвел свое войско обратно в лагерь.

Осадные работы тем временем продолжались, и уже к стенам города подводились башни, валы и крытые галереи. Но однажды ночью враги сделали попытку поджечь все эти осадные сооружения и одновременно предприняли отчаянную вылазку. Когда стало ясно, что она не удалась — хотя сражение длилось всю ночь, — осажденным оставался единственный выход: по возможности тайно покинуть город. Но из этой попытки тоже ничего не вышло, и положение осажденных с каждым днем становилось все более безнадежным.

Тогда наконец Цезарь решился на штурм. Город был взят, и римляне, озлобленные трудностью осадных работ, желавшие полностью рассчитаться за резню в Ценабе, не давали пощады ни старикам, ни женщинам, ни детям. Из общей массы жителей, доходившей до 40 тысяч человек, уцелело всего лишь около 500 человек. Город был взят, однако основной расчет Цезаря не оправдался: восстание вовсе не пошло на убыль. Частный военный успех не привел к политическому выигрышу и лишь подтвердил ранее высказанное Верцингеториксом убеждение, что Аварик и не следовало защищать. Более того, потеря Аварика, как это ни парадоксально, привела скорее к укреплению авторитета Верцингеторикса, что вынужден был признать даже сам Цезарь.

Неприятнее же всего было то обстоятельство, что старые союзники римлян — эдуи становились все менее и менее надежными. Вскоре после взятия Аварика к Цезарю явилось от них посольство с сообщением о том, что страна накануне гражданской войны. Такое положение сложилось потому, что за верховную власть в общине боролись два претендента, причем оба говорили о своем законном избрании на высшую должность и оба опирались на огромное число клиентов, родственников и просто сторонников.

Положение действительно было достаточно серьезным. Цезарь понимал, что если дело дойдет до кровавой бойни, то более слабая сторона неизбежно будет искать поддержки и помощи у Верцингеторикса. Поэтому он даже пошел на то, чтобы прервать успешно развивавшиеся военные действия, и отправился к эдуям. В Декетии он собрал «сенат» и вождей общины; приглашены были также и спорящие стороны. Разобрав дело. Цезарь решил спор в пользу Конвиктолитава, который был избран, по древнему обычаю, под руководством друидов. Он, конечно, в тот момент не мог предполагать, что в самое ближайшее время Конвиктолитав весьма своеобразно отблагодарит его за это покровительство.

Для продолжения военных действий Цезарь принял решение разделить свои силы. Четыре легиона во главе с Лабиеном он направил к сенонам и паризиям, чтобы окончательно подавить сопротивление этих племен, а сам повел шесть легионов в область арвернов к крепости Герговия. Цезарь двигался по течению реки Элавера, а Верцингеторикс, отдав приказ разрушить все мосты, следовал на виду у Цезаря по другому берегу. Его задача заключалась в том, чтобы не допустить переправы римлян. Однако Цезарю удалось его перехитрить и скрытно перевести все свое войско через реку на другой берег. После этого римляне беспрепятственно дошли до Герговии.

Ознакомившись с местоположением города. Цезарь сразу же отказался от мысли о штурме, ибо Герговия находилась на высоком холме и все подступы к ней были чрезвычайно круты и трудны. Следовало подготовиться к длительной осаде, тем более что Верцингеторикс, разбив свой лагерь под городом, расположил отряды отдельных общин таким образом, что занял все уступы и склоны холма.

Остановка Цезаря под Герговией на долгое время, бесспорно, оказала влияние на ход восстания в целом. Прежде всего был положен конец колебаниям и нерешительности эдуев. Они открыто изменяют своим союзникам и покровителям — римлянам и переходят на сторону восставших. Причем инициатором, вдохновителем этого решения был тот самый Конвиктолитав, в чью пользу Цезарь совсем недавно решил вопрос о верховной власти. Существовало даже подозрение, что он подкуплен арвернами.

Однако увлечь всю общину эдуев на путь восстания без достаточно серьезных причин было не таким простым делом. Поэтому восстание готовилось следующим образом. В войске Цезаря уже находилась затребованная им в свое время конница эдуев. Теперь по существовавшему условию предстояло направить к нему 10–тысячный отряд пехоты. Конвиктолитав назначил командующим этим отрядом молодого и знатного эдуя Литавикка, с которым он заключил тайное соглашение.

Получив командование, Литавикк выступил в поход, и, когда он находился на расстоянии примерно тридцати миль от Герговии и расположения Цезаря, он внезапно останавливает войско, собирает солдат и командиров и обращается к ним с речью. В этой заранее подготовленной речи он сообщает, что якобы вся конница эдуев, находящаяся в войске Цезаря, перебита римлянами, а командиры конницы — братья и родственники Литавикка — казнены Цезарем без всякого суда. Такая жестокая расправа произведена вследствие обвинения в связях с арвернами. Но если это так, то не лучше ли действительно перейти на их сторону и совместно с ними отомстить римлянам, этим беспощадным угнетателям и убийцам! Разжигая подобными речами ненависть к римлянам в своем войске, Литавикк одновременно рассылает гонцов по всей общине эдуев с такими же лживыми известиями.

Когда Цезарь узнал о действиях Литавикка, он, несмотря на огромный риск, не остановился перед тем, чтобы вывести из своего лагеря четыре легиона и всю конницу. Быстро настигнув колонну эдуев, он бросил против них своих всадников, причем тем знатным командирам конницы эдуев, которые находились у него и были Литавикком объявлены убитыми, он приказал скакать вместе с остальными всадниками, чтобы показаться своим соплеменникам и даже обратиться к ним с воззванием. Как только это было выполнено и эдуи убедились в обмане, они стали бросать оружие и просить пощады. Цезарь решил проявить снисходительность, что в данной ситуации, конечно, было наиболее целесообразным. Литавикк же со своими клиентами бежал в Герговию.

Однако попытка подавить движение эдуев в самом его зародыше не удалась. Когда Цезарь со своими легионами возвратился в лагерь, он прежде всего узнал, что враг, используя его отсутствие, совершил крайне опасное нападение. Затем к нему прибыли послы от эдуев с объяснениями и оправданиями. Уже абсолютно не доверяя бывшим союзникам. Цезарь тем не менее отвечал в таком духе: из — за безрассудства и легкомыслия «черни» он вовсе не собирается лишать общину в целом своего обычного расположения.

Подобная позиция Цезаря объяснялась стремлением избежать главной опасности — всеобщего восстания эдуев. Если бы это произошло, Цезарь оказался бы начисто отрезанным от Лабиена, в то время как последний тоже не мог похвастаться крупными успехами. Все это, вместе взятое, как утверждает автор «Записок о галльской войне», якобы уже в то время заставляло подумать об уходе из — под Герговии и о необходимости объединения всех сил в каком — то одном месте. Но этот уход никоим образом не должен был напоминать бегства. Все же страшное слово было произнесено, и уже одно это свидетельствует о том, что никогда, с самого начала войны, римская армия не оказывалась в столь угрожаемом положении.

Однако перед самым уходом была сделана попытка штурма города. Несмотря на во многих деталях и, видимо, намеренно неясное, или, если так выразиться, «камуфлирующее», описание этого штурма, бесспорно одно: он был и подготовлен и осуществлен неудачно. Если следовать изложению хотя бы в «Записках», то получается, что все шло хорошо, даже блестяще, пока передовые легионы, увлеченные наступательным порывом, не оторвались настолько, что не смогли услышать звуков трубы, т. е. сигнала к отступлению. Но не совсем ясно, почему последовал такой сигнал и почему Цезарь не поддержал атаку своим любимым 10–м легионом, хотя вопреки его утверждению никакого существенного результата еще не было достигнуто. Скорее всего Цезарь просто не рассчитывал встретить такое стойкое и мужественное сопротивление под стенами города.

По существу это была полная неудача, даже поражение. Римляне потеряли в бою около 700 солдат, 46 центурионов. На следующий день Цезарь созвал общевойсковую сходку. Его речь была, как всегда, искусно построена. Сначала он порицал солдат за излишний пыл и своеволие, хотя и отдавал должное их храбрости. Затем в конце речи он объяснил все неудачи проигранного сражения неудобством местности, чем и «ободрил солдат». После этого в ближайшие дни Цезарь дважды демонстративно выводил свое войско из лагеря, но так и не сумел заманить Верцингеторикса на равнину. Сочтя, однако, что принятые меры вполне достаточны «для принижения галльской хвастливости и для укрепления мужества своих солдат», Цезарь снял осаду Герговии и двинулся со всеми своими силами в область эдуев.

Но неудача под Герговией, конечно, не прошла бесследно. Прежде всего на нее реагировали именно эдуи, которые теперь открыто присоединились к восставшим. В городе Новиодун (на Луаре), где Цезарь разместил заложников, запасы хлеба, общевойсковую казну, багаж и закупленных им лошадей, эдуи, перебив стражу и находившихся в городе римских торговцев, разделили захваченную добычу между собой. Хлебных запасов оказалось столько, что часть их пришлось утопить в реке. Не надеясь, видимо, надолго удержать город, повстанцы предали его огню.

Ситуация становилась критической, ибо теперь против римлян поднялись даже самые испытанные их союзники, например царь атребатов Коммий. Более того, пришли в движение белловаки, что могло угрожать нападением на позиции Лабиена с тыла. А его положение по — прежнему было не блестящим. Попытка овладеть Лютецией не удалась, враги предпочли сжечь город, уничтожить мосты и благодаря этому заняли такую выгодную в тактическом отношении позицию, которая не давала возможности Лабиену переправиться через реку (Сену) и вместе с тем не позволяла ему вынудить противника к сражению.

На военном совете у Цезаря чуть ли не большинство присутствующих высказалось за то, чтобы перейти Севенны, отступить в Провинцию и тем самым уберечь от восстания хоть эти старинные римские владения. Но Цезарь отверг подобный план, считая его трусливым и бесславным; кроме того, его весьма беспокоила судьба Лабиена. Поэтому он принял решение соединиться с ним и, перейдя Луару, двинулся от эдуев в область сенонов. Лабиен же получил его приказ отвести свое войско к Агединку, куда теперь поспешил и сам Цезарь.

Но Лабиен не просто отступил к Агединку. Ему все же удалось обмануть бдительность врагов и переправиться на левый берег Сены. Здесь произошло крупное сражение, римляне одержали победу, и только после этого Лабиен двинулся навстречу Цезарю, в Агединк. Через несколько дней встреча состоялась. Таким образом, смелый и единственно правильный в тех условиях план Цезаря был реализован: соединение обеих частей его армии осуществилось, причем вполне благополучно и, видимо, без потерь.

Однако этот успех еще вовсе не означал общего перелома в ходе военных действий в пользу римлян. Наоборот, все преимущества — как военного, так и политического характера — до сих пор были на стороне восставших. В Вибракте, одном из наиболее крупных городов эдуев, состоялся общегалльский съезд — демонстрация еще небывалого антиримского единства. На съезде отсутствовали только ремы, лингоны и треверы, да и то если два первых племени сохраняли верность Риму, то треверы отсутствовали лишь потому, что были отвлечены очередными столкновениями с германцами.

На этом съезде снова было подтверждено верховное командование Верцингеторикса и принят намеченный им план дальнейшей борьбы. Верцингеторикс по — прежнему считал необходимым избегать генерального сражения, но, пользуясь численным перевесом конницы, всячески мешать римлянам добывать продовольствие и фураж. Для этого следует самим опустошить поля и поджигать усадьбы. В качестве опорного пункта был намечен теперь город племени мандубиев Алезия, где создавался укрепленный лагерь и куда свозились большие запасы продовольствия.

Верцингеторикс снова рассылал своих эмиссаров по различным галльским общинам. В частности, он сделал попытку привлечь к движению аллоброгов, которые совсем недавно враждовали с римлянами и были с большой жестокостью покорены. Но Цезарь имел здесь, среди местной знати, прочные позиции, и потому аллоброги не только сохранили верность Риму, но и организовали оборонительную линию вдоль Роны.

Тем не менее положение было серьезным. Отдельные отряды повстанцев переходили через Севенны; таким образом. Провинция все же была под угрозой, Теперь, когда произошло объединение всей римской армии. Цезарь мог позволить себе принять отвергаемое им прежде решение — направиться на помощь Провинции. Но так как он знал о превосходстве неприятельской конницы и так как теперь ему неоткуда было ждать подкреплений, то он послал своих уполномоченных за Рейн, к покоренным в предшествующие годы германским племенам с требованием выслать ему конницу и даже легкую пехоту.

Получив — быть может, даже сверх своих ожиданий — требуемое подкрепление. Цезарь двинулся во главе всей армии через земли секванов по направлению к Провинции. Тогда Верцингеторикс решил атаковать конницей растянувшуюся в походе колонну римских войск: римляне, мол, бегут в Провинцию, очищая Галлию, и что б они не посмели вернуться снова, нужно нанести им сейчас, когда они не готовы к бою, решительное поражение. Воодушевленные такой перспективой, галльские всадники дают совместную клятву: лишить возможности возвратиться домой и не допускать к детям, родителям и женам никого из тех, кто дважды не проскачет сквозь колонну врагов.

Галльская конница была разделена на три отряда, дабы угрожать римлянам с флангов и напасть на походную колонну с фронта. Но и Цезарь разделил своих всадников на три части и бросил их на врага. Сражение началось одновременно во всех пунктах. Пехота стояла на месте, но, как только Цезарь замечал, что где — то напор врагов особенно силен, он тотчас направлял туда несколько когорт. Исход боя был решен наново набранной германской конницей — германцы на правом фланге овладели гребнем возвышенности, ринувшись оттуда на врагов, потеснили их, а затем и обратили в бегство. Остальные галльские всадники, опасаясь окружения, стали спасаться бегством. Они бежали вплоть до реки, где стоял Верцингеторикс со своей пехотой. Кавалерийское сражение было блестяще выиграно римлянами.

После этого начинается последний акт кампании 52 г. Верцингеторикс отводит свои войска к Алезии» желая расположить их, как при Аварике и Герговии, укрепленным лагерем снаружи, под защитой крепостных стен. Прибыв сюда же буквально на следующий день и ознакомившись с положением дел на месте, Цезарь решительно меняет свой прежний план и немедленно приступает к осадным работам, решив окружить и город, и вражеское войско. Кстати, расположение Алезии — высота холма, окружающие город реки — было таково, что здесь можно было добиться успеха только планомерно организованной блокадой.

Римляне начали строить пояс укреплений вокруг города длиной в 17 километров. Верцингеторикс пытался помешать этим работам своей конницей. Завязался новый кавалерийский бой, как свидетельствует Цезарь, очень напряженный, и снова он был решен германскими всадниками. Тогда Верцингеторикс принял решение отослать свою конницу, с тем чтобы отдельные ее отряды, возвратившись в свои общины, собирали всех способных носить оружие. Он стремится внушить им, что ситуация резко изменилась, что делу восстания грозит смертельная опасность и что он со своим восьмидесятитысячным войском может выдержать, исходя из имеющихся запасов продовольствия, примерно месячную осаду. Отослав с таким поручением конницу, он все свои войска вводит теперь в стены города.

Цезарю, конечно, становится известно от перебежчиков и пленных об этих намерениях Верцингеторикса и о том, что на очередном общегалльском съезде принято решение направить к Алезии огромную армию, причем от каждой галльской общины затребован определенный контингент воинов. Всего таким путем набрано якобы до 250 тысяч пехотинцев и около 8 тысяч всадников.

Теперь необходимо линию укреплений, сооруженную вокруг города, дополнить новой и не менее мощной линией, обращенной уже наружу, против ожидаемого извне галльского ополчения. Работы идут днем и ночью. Цезарь лично следит за их ходом. Этот внешний пояс укреплений простирается по окончании работ почти на 20 километров. Кроме того, по распоряжению Цезаря внутри всех этих укрепленных линий сосредоточивается запас хлеба и фуража примерно на тридцать дней.

И действительно, осада затянулась более чем на месяц. Проходит и тот день, когда ожидалось прибытие галльского ополчения. В осажденном городе начался голод. В этой тревожной обстановке было созвано совещание руководителей обороны. Раздавались самые различные голоса, вплоть до предложений о капитуляции. Наибольшее впечатление произвела речь знатного арверна Критогната, который не только с негодованием отверг предложение сдаться на милость победителей, но и возражал против попытки совершить преждевременную вылазку. Он считал необходимым дождаться прихода ополчения, проявить характер и выдержку и не останавливаться даже перед тем, чтобы поддержать жизнь защитников города теми людьми, кто по возрасту уже не годен для ведения войны.

Однако было принято компромиссное решение. Всех, кто уже не мог быть полезен при обороне, решено было удалить, уменьшив тем самым число едоков. Таким образом, коренные жители, мандубии, предоставившие некогда свой город войскам, теперь сами из него изгонялись. С женами и детьми, дойдя до римских укреплений, они со слезами на глазах умоляли принять их в качестве рабов, лишь бы их накормили. Но Цезарь категорически запретил караулам пропускать беженцев через линию укреплений.

Наконец появилось долгожданное галльское ополчение. Во главе его стояло четыре командующих, в их числе атребат Коммий и двоюродный брат Верцингеторикса по имени Веркассивеллаун. Осажденные воспрянули духом, и все их силы снова были выведены из города. Дважды в течение ближайших дней римские укрепления были атакованы как войсками Верцингеторикса, так и прибывшим им на помощь ополчением. Но оба раза римляне стойко выдержали этот двойной штурм.

Третье сражение оказалось решающим. Оно было чрезвычайно упорным, ибо «для галлов, — как говорит Цезарь, — если они не прорвут укреплений, потеряна всякая надежда на спасение, римлян же, если они удержатся, ожидает конец всех их трудов». Особенно горячим участком боя оказался один холм, не включенный в пояс укреплений. Когда враги начали на этом участке теснить римлян, то Цезарь направил туда Лабиена с шестью когортами. Но этого оказалось недостаточно. Тогда Цезарь сам привел на помощь свежие резервы. Он взял с собой четыре когорты и отряд всадников. Конницу он разделил на две части: половина всадников следовала за ним, другую половину он послал в объезд укреплений, с тем чтобы они напали на врагов с тыла.

Его узнали по одежде, по пурпурному плащу полководца. Бой закипел с новой силой, дело дошло до рукопашной. В этот момент в тылу у неприятеля внезапно появляется римская конница. Подходят и новые когорты римлян. Враг сломлен, начинается повальное бегство. Как всегда, конница преследует и рубит бегущих, лишь очень немногие спасаются невредимыми в свой лагерь. Войско, выведенное из города на штурм римских укреплений, спешно отступает вновь за городские стены.

Римляне одержали полную победу. Цезарю принесли семьдесят четыре знамени. Многие вожди галльского ополчения или погибли в этом бою, или были взяты в плен. Но самым главным результатом победы следует считать то, что буквально в тот же день началось «повальное бегство из галльского лагеря», т. е. по существу развал всего ополчения. Цезарь даже уверяет в своих «Записках», что если бы его солдаты не были так утомлены изнурительным сражением, то неприятельские полчища могли бы быть уничтожены полностью». Так ли это или не так, не столь уж важно, гораздо важнее другое: под Алезией была решена судьба восстания в целом.

На следующий день капитулировал Верцингеторикс. Цезарь потребовал его выдачи. Любитель эффектных подробностей Плутарх описывает сцену сдачи Верцингеторикса гораздо красочнее, чем сам Цезарь. Он рассказывает, что галльский главнокомандующий надел на себя лучшее оружие, богато украсил коня и, объехав вокруг возвышения, на котором сидел Цезарь, сорвал с себя все доспехи и молча сел у его ног. Он был взят под стражу, отвезен в Рим, заключен в тюрьму, где ему и пришлось шесть лет прождать триумфа Цезаря лишь для того, чтобы быть проведенным в процессии в качестве живого трофея, а вслед за тем подвергнуться казни, как и полагалось по римским обычаям, по давным — давно разработанному сценарию триумфов.

Решающей победой над Верцингеториксом и была завершена кампания 52 г. В Риме снова было объявлено двадцатидневное торжество. Однако это вовсе не означало, что была закончена война в целом. Военные действия в Галлии продолжались и в 51 и даже в 50 г. Правда, они уже носили несколько иной характер. Речь шла о подавлении последних и разрозненных очагов восстания.

Еще в конце 52 г. произошло окончательное замирение эдуев, а затем изъявили покорность и арверны. Более того, им было возвращено 20 тысяч пленных. Что касается эдуев, то за ними даже сохранился статус союзников, который кроме них имели лишь верные ремы и лингоны. Арверны, хотя и должны были выдать большое число заложников, тоже получили вполне терпимые условия мира, по которым признавалась их самостоятельность при решении внутренних вопросов. Теперь, когда опасность объединения Галлии была как будто устранена. Цезарю важно было найти опору хотя бы в этих двух наиболее значительных общинах.

Но есть ли основания считать, что опасность объединения полностью отпала? Действия Цезаря в кампании 51–50 гг. были направлены прежде всего и главным образом на то, чтобы подавить такие стремления в самом зародыше. Как всегда в подобных случаях, он действовал энергично и стремительно. Зимой 52/51 г. он неожиданно вторгся с двумя легионами в богатую область битуригов и быстро привел их к покорности. Затем наступила очередь карнутов. Однако карнуты при одном только известии о приближении римлян покинули свои города и села, скрываясь в лесах или даже на территории соседних общин. Так как зима оказалась довольно суровой, то Цезарь разбил зимний лагерь в Ценабе, городе карнутов, который уже не в первый раз видел римские войска. Но отсюда ему пришлось еще до конца зимы выступить в новый поход — против белловаков.

Белловаки имели славу воинственного племени. Когда по требованию Верцингеторикса формировалось общегалльское ополчение и каждая община выставляла определенный контингент воинов, белловаки отказались от этого, заявив, что они не желают подчиняться ничьей власти, но будут вести войну с римлянами самостоятельно. И действительно, из всех галльских общин, еще не принимавших прямого участия в восстании, белловаки оказались наиболее опасным противником.

Кроме самих белловаков в борьбе против римлян участвовали и другие племена белгов. Во главе ополчения стояли опытный военный руководитель белловак Коррей и заклятый ныне враг римлян атребат Коммий. Последнему удалось даже привлечь германскую конницу. Что касается Коррея, то он руководил военными действиями весьма умело, используя в значительной степени тактику Верцингеторикса.

Цезарь вначале располагал четырьмя легионами, затем ему пришлось вызвать еще два легиона. Тем не менее он долго не мог добиться решающего успеха, наоборот, испытал ряд чувствительных неудач, причем слух о них дошел даже до Рима. Наконец в одном из сражений, в котором он принял личное участие, белловаки потерпели решительное поражение, а Коррей был убит. В лагере неприятелей после этого было созвано собрание и решено направить к римлянам послов и заложников. Послы, прибывшие к Цезарю, просили его проявить милосердие и подчеркивали то обстоятельство, что Коррей, главный виновник и вдохновитель войны, погиб. Цезарь, как о том рассказывает автор восьмой книги «Записок о галльской войне» Авл Гиртий, отвечал, что ему хорошо известно, как удобно сваливать вину на умерших, но тем не менее он готов удовлетвориться тем наказанием, которое белловаки уже навлекли сами на себя.

Замирение племен белгов имело решающее значение. Пожар общегалльского восстания был окончательно потушен, оставались лишь разрозненные, едва тлеющие очаги. Сам Цезарь отправился в область эбуронов, и страна несчастного беглеца Амбиорикса была полностью выжжена и разграблена. Остальное поручалось легатам: Лабиену, Канинию, Фабию, которые оперировали в области Луары, а также в Бретани и Нормандии. Лабиен привел к покорности треверов, а Каниний и Фабий успешно действовали в области пиктонов, где уцелевшие отряды повстанцев осаждали город Лемон (Пуатье).

Последней крупной операцией была борьба вокруг города и крепости Укселлодун. Он был захвачен соратником Верцингеторикса Луктерием и неким Драппетом, который якобы еще в самом начале восстания привлек к себе изгнанников из всех общин, принимал даже «разбойников» и призвал к свободе рабов. К сожалению, кроме этой отрывочной и едва ли объективной характеристики Гиртия, о Драппете больше ничего не известно.

Осада Укселлодуна, великолепно укрепленного самой природой, продолжалась довольно долго. И хотя легат Цезаря Каниний действовал успешно и в одном из сражений разбил Драппета, когда тот вывел часть войск из города, но для взятия города у Каниния не хватало сил. Тогда Цезарь, который в это время объезжал галльские общины, творя суд и стараясь внести успокоение, внезапно появился под Укселлодуном. Он нашел нужным продолжить осаду, но жители оказывали отчаянное сопротивление, и город сдался лишь тогда, когда подкопами были перерезаны последние источники воды. И вот, как объясняет Гиртий, Цезарь, считая, что его мягкость всем известна, не имел уже теперь оснований опасаться, что какую — нибудь суровую меру, им проведенную, сочтут за проявление прирожденной жестокости, а потому всем жителям города, кто только держал в руках оружие, он приказал отрубить руки, но сохранить жизнь, дабы тем нагляднее было наказание за их преступления.

Вслед за этим устрашающим примером последовала целая серия миролюбивых актов. Цезарь лично посетил Аквитанию, область, в которой он еще не бывал, и добился здесь полного успокоения. Затем он направился в Нарбоннскую Галлию, а своим легатам поручил развести войска на зимние квартиры, распределив их с таким расчетом, чтобы ни одна часть Галлии не оставалась не занятой римскими частями. Сам он, пробыв несколько дней в Провинции и щедро наградив всех тех, кто оказал ему какие — либо услуги в годы трудных испытаний, не стал переправляться за Альпы, но вернулся к своим легионам в Бельгию, избрав в качестве главной квартиры город атребатов Неметокенну (Аррас).

В 50 г. в Галлии, по мнению Гиртия, уже не происходило никаких особенно важных событий, во всяком случае таких событий, описанию которых следовало бы посвятить особую книгу. Зимуя в Галлии, Цезарь был занят главным образом сохранением и укреплением дружественных отношений с общинами. Для этого он «обращался к общинам в лестных выражениях, их вождей осыпал наградами, не налагал тяжелых повинностей и вообще старался смягчить для истощенной столькими несчастливыми сражениями Галлии условия подчинения римской власти». В конце зимы Цезарь объехал все районы Ближней Галлии, затем, вернувшись к своим войскам в Неметокенну, вызвал легионы с зимних квартир к границе треверов и там произвел торжественный смотр всей армии. Этим как бы ставилась последняя точка: война в Галлии отныне считалась законченной.

В течение этой же зимы 50 г. Цезарем были заложены основы этой новой организации Трансальпийской Галлии и урегулированы ее взаимоотношения с Римом. Эти отношения отнюдь не были единообразными и обезличенными. Три наиболее авторитетные галльские общины — эдуи, ремы и лингоны, как уже упоминалось, оказались в привилегированном положении, остальные должны были выплачивать твердо установленные суммы налога (трибут). Известно, что Трансальпийская Галлия (Gallia Comata) в целом выплачивала ежегодно до 40 миллионов сестерциев (10 миллионов денариев). Эта общая сумма не должна удивлять своей относительно малой величиной: страна была истощена и разграблена в ходе опустошительной войны. Конечно, военная добыча, попавшая в руки римлян в самых ее разнообразных формах, в десятки, если не в сотни раз превышала сравнительно скромную и посильную для страны цифру трибута.

В чисто административном отношении завоеванные Цезарем огромные территории первоначально считались, по всей вероятности, присоединенными к Нарбоннской Галлии. Прежняя система управления в отдельных общинах, т. е. местные «цари» или аристократические «сенаты», уцелела, и после завоевания сохранились также клиентские связи и зависимость одной общины от другой. Цезарь не стремился менять систему, как таковую, т. е. политические и административные порядки, он был озабочен лишь тем, чтобы во главе общин стояли теперь люди определенной ориентации — сторонники Рима и его лично. Здесь он не скупился на щедрые награды деньгами, конфискованными поместьями, руководящими должностями. Весьма терпимым и даже уважительным было отношение Цезаря к местной религии и ее жрецам, т. е. к друидам.

И хотя Цезарь не создал, вернее, не успел создать в Галлии вполне законченной и стройной политико — административной системы, тем не менее введенные им порядки оказались чрезвычайно устойчивыми и вполне реалистичными. Это доказывается хотя бы тем примечательным фактом, что, когда в Риме вспыхнула гражданская война и в Галлии почти не осталось римских войск, эта вновь завоеванная страна оказалась более верной Риму, чем некоторые провинции, казалось бы давно свыкшиеся с римским господством.

Каковы же общие итоги завоевания Галлии? Это было событие крупного исторического масштаба и значения. Если верить Плутарху, то Цезарь за девять лет военных действий в Галлии взял штурмом более 800 городов, покорил 300 народностей, сражался с тремя миллионами людей, из которых один миллион уничтожил и столько же захватил в плен. Завоеванная им и присоединенная к римским владениям территория охватывала площадь в 500 тысяч квадратных километров. Военная добыча — пленные, скот, драгоценная утварь, золото — была поистине неисчислима. Известно, что золота оказалось в Риме столько, что оно продавалось на фунты и упало в цене по сравнению с серебром на двадцать пять процентов. Обогатился и сам верховный командующий; он не только полностью восстановил, но и значительно увеличил свое не в первый раз растраченное состояние; обогатились и его офицеры (например, Лабиен и др.) и даже солдаты. Светоний, упрекая Цезаря в корыстолюбии, прямо говорит, что в Галлии он «опустошал капища и храмы богов, полные приношений, и разорял города чаще ради добычи, чем в наказание».

Но видимо, главный итог заключался не в этом. Завоевание Галлии открыло огромные перспективы для проникновения в эту страну римского торгово — денежного капитала — дельцов, торговцев, ростовщиков, создало в 50–х годах необычайную деловую активность как в этой новой провинции, так и в самом Риме. Не случайно некоторые ученые с легкой руки Моммзена считают, что присоединение Галлии оказало на средиземноморский мир — mutatis mutandis — такое же влияние, как открытие Америки на средневековую Европу. Кроме того, бесспорно, что интенсивно развивавшийся в дальнейшем процесс романизации Галлии, процесс многосторонний и протекавший как в социально — экономическом, политическом, так и в культурном аспектах, тоже брал свое начало в эпоху галльских войн Цезаря.

И наконец, итоги войн применительно к самому Цезарю. Не может быть сомнений в том, что его популярность в Риме достигла теперь наивысшего предела. Не говоря уже о демагогической политике Цезаря, на проведение которой он снова мог со своей обычной щедростью тратить огромные суммы, не говоря о его репутации в самых широких слоях римского населения, следует признать, что блеск военных и дипломатических побед в Галлии производил, видимо, неотразимое впечатление даже на тех, кого никоим образом нельзя заподозрить в излишней к нему симпатии. Это не означало, конечно, что с Цезарем примирились его наиболее ярые политические противники, но такие, например, люди, как Цицерон, хотя он и считал Цезаря чуть ли не главным виновником своего изгнания, тем не менее в одной из речей еще в 56 г. патетически восклицал: «Могу ли я быть врагом тому, чьи письма, чья слава, чьи посланцы ежедневно поражают мой слух совершенно неизвестными доселе названиями племен, народностей, местностей? Я пылаю, поверьте мне, отцы — сенаторы, чрезвычайной любовью к отечеству, и эта давнишняя и вечная любовь сводит меня снова с Цезарем, примиряет с ним и заставляет возобновить наши добрые отношения». Или Валерий Катулл, который, по мнению самого Цезаря, заклеймил его в своих стихах вечным клеймом, назвав и негодяем, и похабником, все же, когда заходила речь о победах в Галлии, вынужден был прилагать к имени Цезаря уже совсем иные эпитеты, например «знаменитый», «славный».

Девять лет военных действий в Галлии принесли Цезарю, конечно, огромный опыт. Репутация выдающегося полководца прочно утвердилась за ним. Как полководец, он обладал по крайней мере двумя замечательными качествами: быстротой действия и маневренностью, причем в такой степени, что, по мнению античных историков, никто из его предшественников не мог с ним соперничать. Почти вся тактика войны в Галлии (да и многие стратегические расчеты) основывались на этих двух принципах, и это был не только правильный, но и единственно возможный план действий при том соотношении сил, которое существовало в Галлии, особенно в период великого галльского восстания. Если Цезарь располагал в это время десятью легионами, т. е. в лучшем случае 60 тысячами человек, то общие силы восставших доходили до 250–300 тысяч человек. Все поэтому зависело от быстроты, маневренности, в конечном счете от умения разъединять силы противника.

Светоний специально отмечает, что самые длинные переходы Цезарь совершал с поразительной быстротой, налегке, в наемной повозке, делая по сотне миль в день. Его выносливость была невероятной; в походе он двигался всегда впереди войска, обычно пеший, иногда на коне, с непокрытой головой и в жару и в дождь. В нем сочетались осторожность с отчаянной смелостью. Так, например, он никогда не вел войска по дорогам, удобным для засады, без предварительной разведки. С другой стороны, он мог сам пробираться через не приятельские посты к своим окруженным частям, переодетый в галльское платье, идя на смертельный риск.

Как полководец Цезарь превосходил всех своих предшественников еще в одном отношении — в умении обращаться с солдатами, находить с ними общий язык. Уже не раз упоминалось о том, как мог он удачно построенной и вовремя произнесенной речью воодушевить войско или добиться перелома в настроении. Он лично знал и помнил многих центурионов, да и старослужилых солдат и обращался к ним в решающий момент боя по имени. Он мог принимать регулярное участие в тяжелых осадных работах, длящихся днем и ночью, и, видя, как надрываются и как измучены солдаты, предложить им добровольно снять осаду, как он и сделал это под Авариком.

Цезарь, подчеркивают его биографы, ценил в своих воинах не нрав, не происхождение, не богатство, но только мужество. Он был строг и одновременно снисходителен. Он требовал беспрекословного повиновения, держал всех в состоянии напряжения и боевой готовности, любил объявлять ложные тревоги, особенно в плохую погоду и в праздники. Вместе с тем он часто смотрел сквозь пальцы на проступки солдат во время отдыха или после удачных сражений. Созывая сходки и обращаясь к солдатам, он называл их не просто «воины», но ласково — «соратники». Отличившихся он награждал дорогим оружием, украшенным золотом или серебром. Всем этим он сумел добиться от солдат редкой преданности. Особенно ярко подобное отношение воинов к своему вождю проявилось в период гражданской войны, но оно ощущалось и раньше, в годы галльских походов. Не без удивления древние историки отмечают, что за девять лет войны в Галлии, несмотря на все трудности, лишения, а иногда и неудачи, в войске Цезаря ни разу не происходило никаких мятежей.

Проблема «Цезарь и солдаты» или, точнее, «проблема персональных отношений между Цезарем и его армией, проблема руководства людьми» вызывала определенный интерес и в новой историографии. Отмечались «духовный контакт» между полководцем и подчиненными, его умение выделять и отмечать храбрейших, преданность и инициатива самих солдат, зарождеиие у них таких понятий и критериев, как воинская честь, «величие римского народа и собственное славное прошлое» или «государство и император». Взаимоотношения между Цезарем и солдатами, на наш взгляд, в данном случае явно идеализируются.

В ходе галльских войн Цезарь — дипломат и политик постоянно дополнял Цезаря — полководца. Повлиять на настроение солдат удачной и вовремя произнесенной речью скорее дипломатическая, чем чисто военная акция. Добиться разобщения сил противника — задача в равной мере и военная, и политическая. Вполне можно спорить о том, что требует большего умения маневрировать: военные действия или успешное проведение политики кнута и пряника?

Но среди богатого и разнообразного арсенала политических (и дипломатических) приемов, которыми пользовался Цезарь, постепенно выделяется один особенно старательно культивируемый им лозунг — это мягкое и справедливое отношение к противнику, особенно побежденному, это лозунг милосердия (dementia). Правда, он приобретает решающее значение только в эпоху гражданской войны, но возникает несомненно раньше, еще во время пребывания Цезаря в Галлии. При внимательном чтении «Записок» не трудно проследить, как год от года все чаще и настойчивее говорится о милосердии Цезаря. Эта его черта декларируется уже как бесспорная, само собой разумеющаяся, как давно и широко известная, а Авл Гиртий доходит до того, что даже варварские, жестокие поступки Цезаря по отношению к защитникам Укселлодуна считает неспособными поколебать якобы существующее общее мнение о природной мягкости и справедливости Цезаря. Таким образом, лозунг dementia становится сознательно проводимым принципом цезаревой дипломатии и политики. И этому лозунгу еще предстоит сыграть свою особую, исключительную и вместе с тем роковую роль в истории всей дальнейшей деятельности и жизни Цезаря.

* * *

Помпей был избран в 52 г. консулом sine collega потому, что «многие», как говорит Плутарх, уже открыто осмеливались заявлять, «что государство не может быть исцелено ничем, кроме единовластия, и нужно принять это лекарство из рук наиболее кроткого врача, под каковым и подразумевался Помпей». Это был третий консулат Помпея, причем, вопреки обычаю, ему также было продлено управление провинцией (Испания), а на содержание войск он получал из государственной казны 1000 талантов ежегодно.

Буквально через несколько дней после своего вступления в должность Помпей предложил, а затем и добился принятия двух законов: о подкупах (de ambitu) и о насилии (de vi). Сроки судопроизводства по делам об этих преступлениях значительно сокращались, наказания же усиливались. Для соблюдения безопасности, порядка и спокойствия при разборе дел заседания судов происходили под вооруженной охраной. Ради этого Помпей ввел в город войска. Такими средствами он стремился пресечь разгул анархии, приостановить, по словам того же Плутарха, «упадок гражданской жизни в Риме, приведший к тому, что лица, домогающиеся должностей, сидели на площади за своими столиками с деньгами и бесстыдно подкупали чернь», которая затем в народном собрании добивалась решений не столько своими голосами, сколько «луками, пращами и мечами».

Последовал ряд судебных процессов. Вначале они велись энергично и как будто даже беспристрастно. Так, например, состоялся суд над Милоном. Несмотря на те что его защищал лучший адвокат и оратор — сам Цицерон, тем не менее 38 голосов из 51 были поданы против Милона. Правда, Цицерон, напуганный видом форума, превращенного как бы в военный лагерь, а еще более негодующими криками клодианцев, которыми было встречено его появление, выступал слабо, неудачно, но едва ли именно это обстоятельство сыграло решающую роль в осуждении Милона.

В последовавших процессах были осуждены претенденты на консульских выборах на 53 и 52 гг., обвиненные в подкупах, осуждены были и некоторые клодианцы, участники поджога здания курии в день похорон Клодия. Все эти процессы проходили более или менее гладко, пока дело не дошло до лиц, к судьбе которых был неравнодушен сам Помпей. Здесь он проявил крайнюю непоследовательность и беспринципность. Когда в одном из намечавшихся процессов оказался замешанным его тесть Кв. Метелл Сципион (еще до того, конечно, как он был избран консулом), то Помпей пригласил к себе весь состав судей — 360 человек и просил их оправдать Сципиона. Конечно, такого рода действия компрометировали Помпея, тем более что он позволил себе выступить с похвальной речью в честь бывшего трибуна Мунация Планка, привлеченного к суду, хотя по законам самого же Помпея подобные похвальные речи категорически запрещались. Но иногда он действовал совсем иначе. Известно, что некто Гипсей, один из бывших кандидатов в консулы, также обвиненный в подкупе, подстерег Помпея, когда тот возвращался домой к обеду, и, бросившись ему в ноги, умолял о помощи. Однако Помпей пренебрежительно заметил, что Гипсей может, конечно, испортить ему обед, но ничего другого все равно не добьется.

Что касается Цезаря, то в этом случае Помпей проявлял как будто полную лояльность. Уже говорилось о том, что он в свое время откликнулся на просьбу Цезаря относительно присылки ему войск. Позже, когда встал вопрос о том, чтобы Цезарь получил разрешение выставить свою кандидатуру на консульских выборах (на 48 г.) еще до истечения срока командования, т. е. заочно, не находясь в Риме, то Помпей, действуя через Цицерона, повлиял на одного из трибунов, чтобы тот не выступал с интерцессией против этого предложения, и оно прошло как единодушно выдвинутое всеми десятью трибунами. Какое — то время оба политических деятеля, по всей вероятности, считали необходимым сохранять видимость хороших отношений и прежнего единодушия, так что и Цезарь со своей стороны отзывался о Помпее в самых хвалебных тонах и даже разубеждал тех, кто сообщал ему о враждебных замыслах соперника.

Однако за время своего консулата Помпей провел еще два закона: о провинциях и о магистратурах. По первому из этих законов провинциальные наместничества должны были отныне назначаться консулам и преторам не тотчас же по окончании их служебного года, как это практиковалось до сих пор, но лишь спустя пять лет. По второму закону — закону о магистратурах (в полном объеме он нам неизвестен) подтверждалось старое правило, согласно которому заочное выдвижение кандидатур на консульских выборах начисто исключалось. Поскольку оба этих закона, в особенности второй, были довольно открыто направлены против Цезаря и противоречили ранее принимавшимся решениям, то Помпею все же пришлось к закону о магистратурах — правда, уже после того, как он был принят, — добавить специальную оговорку, гласившую, что закон не распространяется на тех, кому народ персонально даровал право баллотироваться заочно. Эта оговорка как — никак свидетельствовала о том, что Помпей все еще не хотел сжигать корабли и боялся решительного, бесповоротного разрыва с Цезарем.

В консульских выборах на 51 г. принял участие и Катон. Но та репутация суровости, неподкупности, принципиальности, которой он пользовался и которая когда — то так помогла его прославленному прадеду, теперь, для римлян новой эпохи, для «подонков Ромула», как их называл Цицерон, имела, видимо, диаметрально противоположное значение: Катон провалился. Консулами были избраны Сульпиций Руф и М. Клавдий Марцелл. Последний был известен в Риме как энергичный оратор и решительный враг Цезаря.

Однако новые консулы большим влиянием, видимо, не пользовались. Первостепенное положение фактически сохранялось за Помпеем. И хотя он, если верить Плутарху, и сказал однажды про себя, что все почетные должности ему доставались раньше, чем он того ожидал, и что он отказывался от этих должностей раньше, чем ожидали того другие, но на сей раз Помпей вовсе не собирался поступать таким именно образом. Он не распустил, как в былые времена, набранное им войско и, сохранив проконсульскую власть, продолжал управлять Испанией через своих легатов, сам же по — прежнему оставался в Риме.

С этого же времени начинается длительная борьба Цезаря с сенатом. Она начинается в 51 г. и растягивается на весь 50 г. Конечно, было бы чрезвычайно соблазнительно изобразить ее, что неоднократно и делалось со времен Моммзена, как новое и характерное обострение борьбы между «народной» и «аристократической» партиями. Однако непредубежденный анализ событий и расстановки сил не дает никаких оснований для подобных выводов. Расстановка же политических сил была такова: за Цезарем стояла широкая, несомненно сочувствующая ему, но неорганизованная масса римского городского населения, его многочислекная, но, пожалуй, еще менее организованная, неоднородная по составу клиентела (главным образом общины Цизальпинской Галлии) и, наконец, отдельные более или менее влиятельные политические деятели Рима, в том числе и из сенатских кругов, которые по тем или иным причинам становились цезарианцами, а чаще всего были Цезарем попросту подкуплены. На противоположной стороне — наиболее активная группа (factio) Катона, затем сенатское «болото», в дальнейшем Помпей с его клиентами, «друзьями» и родственниками. Factio Катона была типичной сенатской олигархической группировкой, основанной как на «обязательственных», так и на политических связях, сенатское же «болото», как везде и всегда, состояло из беззаветных рыцарей компромисса, тех, кто только под открытым и достаточно решительным нажимом мог принять чью — либо сторону.

Вопрос, вокруг которого развернулась борьба, касался полномочий Цезаря. По существу речь шла даже не об одном, но о двух вопросах: о сроках его лроконсулата и возможности выдвинуть заочно свою кандидатуру на новых консульских выборах. Решение этих вопросов, которое было Цезарю обещано на встрече триумвиров в Луке и казалось в то время столь бесспорным и столь легкодостижимым, теперь, в новой ситуации, чрезвычайно осложнилось. Во — первых, вопрос о сроке полномочий. Проконсульские полномочия Цезаря истекали 1 марта 49 г. Если даже в соответствии с той договоренностью, которая была достигнута в Луке, его избрали бы консулом, он все равно мог вступить в должность только с 1 января 48 г. Таким образом получалось, что в течение десяти месяцев 49 г. он оказывался на положении частного лица и мог быть привлечен к суду в случае обвинения. А насчет подобной возможности сомневаться не приходилось; так, например, Катон не раз открыто заявлял о своем намерении привлечь Цезаря к суду, и в Риме даже ходили разговоры о том, что стоит лишь Цезарю вернуться частным человеком, как ему, подобно Милону, придется защищать себя в суде под вооруженной охраной (хотя Милону, как известно, это не помогло!). Положение осложнялось еще тем обстоятельством, что по старым правилам, существовавшим до законов Помпея, Цезарю мог быть назначен преемником только кто — то из должностных лиц 49 г., и, следовательно, сменить его можно было тоже только после 1 января 48 г. Это давало Цезарю право фактически оставаться должностным лицом, выполнять свои проконсульские обязанности и, главное, не сдавать командования войсками. Однако все это лишь в том случае, если к нему не будет применен новый закон Помпея, согласно которому преемника следовало назначать из тех лиц, кто отбыл свою должность пять лет назад. Подыскать же такую кандидатуру не составляло, конечно, особого труда, а значит, и не составляло труда при соответствующем желании добиться отозвания Цезаря сразу по истечении срока его полномочий, т. е. с 1 марта 49 г.

Не менее сложным и «деликатным» был и второй вопрос: о возможности баллотироваться на консульских выборах 49 г. заочно, т. е. опять — таки не распуская войск, не сдавая командования. Закон Помпея о магистратурах исключал подобную возможность, а та специальная оговорка, которую Помпей внес в текст закона, после его утверждения не имела достаточной юридической силы, во всяком случае всегда могла быть оспорена противниками Цезаря.

Таким образом, оба вопроса, вокруг которых развернулась борьба с сенатской олигархией, имели для Цезаря первостепенное, даже жизненно важное значение. Фактически речь теперь шла не о честолюбивых претензиях, вернее, не только о них, но и о соображениях личной безопасности. Недаром Цезарь, оценивая ситуацию в целом, говорил, что, став фактически первым человеком в государстве, он никоим образом не может и не должен довольствоваться вторым местом, ибо не так легко столкнуть его с первого места на второе, как потом со второго на последнее.

Поэтому Цезарь, не закончив еще полностью военных операций в Галлии, активизирует свою деятельность, направленную на укрепление позиций в самом Риме. Еще более широко, чем до сих пор, он ссужает сенаторов, да и не только сенаторов, деньгами, оплачивает их долги, осыпает щедрыми подарками, причем не забывает даже рабов или отпущенников, если они только в милости у своих хозяев. Промотавшимся юнцам, которые оказались в особенно тяжелом положении, он якобы прямо говорит, что им может помочь лишь гражданская война. Населению Рима в целом он постоянно напоминает о себе роскошными постройками, организацией игр и пиршеств (например, в честь своей дочери).

Цезарь стремится укрепить свое положение не только в самом Риме. Так, он увеличивает вдвое жалованье легионам, завязывает, отношения с некоторыми еще самостоятельными правителями, с провинциальными городами и с муниципиями, претендуя на роль патрона. Объезд колоний и муниципий Цизальпинской Галлии после окончания военных действий и восторженный прием, оказанный ему здесь, по словам Гиртия, свидетельствовал о его успехах во всех этих предприятиях.

Цезарь, несомненно, был особо заинтересован в тесных контактах с жителями Цизальпинской Галлии и их поддержке. Поэтому он даровал поселенцам Нового Кома римское гражданство. Ходили даже слухи о его намерениях распространить гражданские права на все население транспаданских областей. Но акцию подобного рода было не так легко осуществить.

Именно этот вопрос, т. е. вопрос о якобы незаконном даровании прав римского гражданства колонистам Нового Кома, и был избран консулом Марком Клавдием Марцеллом для нанесения первого удара. Вполне вероятно, что выступление Марцелла служило вместе с тем как бы косвенным ответом на напоминание Цезаря сенату относительно решения десяти трибунов о сохранении его полномочий до первого января 48 г. Во всяком случае Марцелл вскоре после своего вступления в должность объявил о созыве сената по делу большой государственной важности. На этом заседании он предложил лишить гражданских прав поселенцев Нового Кома, Цезарю же досрочно назначить преемника и никоим образом не принимать его кандидатуры для заочной баллотировки. Но даже коллега Марцелла, второй консул Сульпиций Руф, высказался против подобного решения, считая, что оно лишь может содействовать разжиганию гражданской войны. Тем не менее решение было принято, однако не получило обязательной силы, так как было опротестовано трибунами.

После этого Марцелл тоже не пожелал, конечно, остаться в долгу. Он демонстративно приказал высечь розгами одного из членов совета Нового Кома, когда тот оказался в Риме, заметив при этом: «Это тебе в знак того, что ты не римский гражданин; отправляйся теперь домой и покажи свои рубцы Цезарю». Кроме этого Марцелл снова и неоднократно пытался провести решение о досрочном отзыве Цезаря. Его в этом активно поддерживал Катон (это была одна factio!), но Сульпиций Руф по — прежнему противился, и, самое главное, пока все еще уклончивую и неопределенную позицию занимал Помпей. Наконец он заявил, что до первого марта он, не совершая несправедливости, не может высказываться по поводу полномочий Цезаря (из — за соответствующего постановления, принятого в его второе консульство), но в дальнейшем не поколеблется. На замечание, что и в этом случае возможна трибунская интерцессия, Помпей отвечал, что это будет равносильно отказу самого Цезаря подчиняться решениям сената. Но когда последовало новое замечание: «А если Цезарь захочет быть и консулом и не распускать войско?» — Помпей, нимало не смущаясь тем, что он только что сам находился в подобном положении, отвечал: «А если мой сын вдруг захочет ударить меня палкой?»

После такого заявления все становилось на свои места и ситуация вполне прояснялась не только для тех, кто принимал непосредственное участие в разговоре, но, по всей вероятности, и для того, о ком этот разговор шел. Поэтому не случайно Плутарх и Аппиан сохранили для нас следующий рассказ. По версии Плутарха, один из военачальников Цезаря, а по версии Аппиана, даже сам Цезарь, когда ему стало ясно, что сенат отказывается продлить срок его полномочий, хлопнул по рукоятке меча и сказал: «Вот кто продлит».

Выборы должностных лиц на 50 г. сложились для Цезаря на первый взгляд неблагоприятно. И хотя наиболее опасный и непримиримый противник — Катон отказался выдвигать свою кандидатуру, оба вновь избранных консула — Л. Эмилий Павел и Г. Клавдий Марцелл (двоюродный брат консула 51 г.) — были врагами Цезаря. В числе избранных курульных эдилов также оказались противники Цезаря, а среди трибунов — Гай Скрибоний Курион, прославившийся своими нападками на Цезаря еще со времени консулата, т. е. с 59 г. Этот Курион вообще был личностью незаурядной и пользовался в Риме довольно скандальной известностью. Один из историков характеризовал его такими словами: «Самым энергичным и пламенным поджигателем гражданской войны… стал народный трибун Гай Курион — человек знатный, образованный, смелый, промотавший и свое и чужое имущество, беспутный гений, наделенный даром слова на погибель республике, неспособный никакими средствами, никаким стяжанием утолить свои страсти, желания и прихоти» 61.

Такой человек, конечно, не мог остаться незамеченным Цезарем. Его надо было купить — он ведь мог оказаться опаснее Катона. И хотя долги Куриона достигали поистине астрономической цифры (около 2,5 миллиона денариев). Цезарь не остановился перед тем, чтобы с лихвой возместить их. Как всегда в подобных случаях. Цезарь шел на любые траты; так, например, даже не за содействие, но лишь за молчание консула Эмилия Павла он заплатил еще более крупную сумму. Второго консула — Г. Клавдия Марцелла, хотя тот и был женат на Октавии, его внучатой племяннице, Цезарю, однако, подкупить не удалось.

Начинается новый этап борьбы. Курион был достаточно умен для того, чтобы открыто переметнуться на сторону Цезаря чуть ли не с первых дней своего вступления в должность. Умело маневрируя, используя противоречия, а также просчеты той или иной стороны, он вскоре добился положения независимого политического деятеля, блюдущего интересы не Помпея или Цезаря, но интересы римского народа, государства в целом. Действуя и дальше таким образом, выступая чуть ли не в роли неподкупного арбитра по отношению к обоим соперникам, он сумел в наиболее ответственные моменты борьбы оказать Цезарю поистине неоценимые услуги.

Вопрос о полномочиях Цезаря, т. е. вопрос о провинциях, продолжал оставаться в центре борьбы. Так во всяком случае писал Цицерону, который в это время находился в качестве наместника в Киликии, один из его корреспондентов и бывших учеников — М. Целий Руф. Он сообщал также, что Помпей в согласии с сенатом прилагал все старания добиться отъезда Цезаря из его провинции в середине ноября. Курион сопротивлялся этомy, сенатское «болото», как обычно, колебалось. Помпей называл Куриона подстрекателем раздоров, тот в свою очередь резко выступал против него на народных сходках, доказывая, что решения, принятые во время второго консульства Помпея, и создали ту ситуацию, против которой теперь сам Помпей пытается бороться. В этой словесной войне Помпей терпел явный урон и дошел до того, что стал брать специальные уроки красноречия. Однако вскоре наступила временная разрядка — весной Помпей уехал в Неаполь, где он неожиданно и довольно тяжело заболел.

Эта болезнь имела не менее неожиданные, даже роковые последствия, причем отнюдь не физического, но скорее морального порядка. Дело в том, что жителя Неаполя, когда Помпей выздоровел, организовали в честь этого события благодарственное празднование. Их примеру последовали сначала соседние города и общины, затем празднества распространились по всей Италии. Не только селения, но и дороги были забиты народом, принимавшим участие в пирах и жертвоприношениях. Помпея при его возвращении в Рим многие встречали, украсив себя венками, с пылающими факелами в руках, а провожая осыпали цветами. Роковое значение всех этих торжеств и проявлений преданности состояло в том, что они вскружили Помпею голову, или, как пишет Плутарх, «гордыня и великая радость овладели Помпеем, вытеснив из его головы все разумные мысли об истинном положении дел».

На недолгое время сенат был отвлечен от обсуждения животрепещущей проблемы «Помпей — Цезарь» довольно настойчивым обращением Цицерона. Последний, находясь в своей провинции Киликия, к всеобщему удивлению, обнаружил таланты полководца. В районе Исса, что могло напомнить об Александре Македонском, он одержал крупную победу над горными племенами Амана, в результате чего солдаты провозгласили его императором. Вскоре после двухмесячной осады ему покорилась сильная крепость Пинденисс.

Так как предшественники Цицерона по управлению провинцией получили в свое время за аналогичные действия решение сената о благодарственном молебствии (supplicatio) и право на триумф, то Цицерон обратился с соответственной просьбой, адресуясь к наиболее влиятельным членам сената — Катону, Аппию Клавдию и к обоим консулам. Решение о молебствии было принято, однако оно прошло далеко не гладко и то лишь после того, как консулы заявили, что молебствие не может состояться в текущем году. Кстати, письмо Целия Руфа, в котором он описывает Цицерону обсуждение этого вопроса в сенате, дает нам весьма характерный, живой очерк царивших там нравов и обычаев. Не говоря уже о том, что Катон, хоть и высказался о Цицероне «с почетом», тем не менее сам не голосовал за молебствие, а консул Марцелл вообще довольно пренебрежительно отозвался по поводу принимаемого решения. Интереснее всего, пожалуй, такая подробность: некоторые сенаторы, голосуя за положительное решение, вместе с тем надеялись, что оно не будет проведено, надеялись на интерцессию. Это дало основание Куриону для «тонкого», как говорит Руф, замечания: он, мол, как народный трибун, с тем большим удовольствием не наложит запрета, поскольку видит, что некоторые, голосующие утвердительно, на самом деле хотят обратного.

В апреле 50 г. новый консул Гай Марцелл возобновил в сенате обсуждение вопроса о полномочиях Цезаря. Он тоже настаивал на его досрочном отзыве: Эмилий Павел молчал, а Курион, якобы присоединившись к Марцеллу, предложил, чтобы в этом случае и Помпей отказался от наместничества и командования войсками. Только таким путем, говорил он, может быть достигнуто в государстве более или менее прочное и безопасное положение. Когда же отмечалось, что срок полномочий Помпея еще не истек, то Курион, уточняя свою позицию, давал понять, что он лишь добивается равноправного положения для соперников. Если будет направлен преемник Цезарю, то же самое следует сделать и в отношении Помпея. Они оба относятся друг к другу с недоверием, и, пока оба не станут частными людьми, государство не будет знать покоя. Такая позиция все более превращала Куриона в глазах римского народа в беспристрастного борца за интересы государства, который к тому же не боялся навлечь на себя гнев сильных мира сего. Не случайно в эти дни толпа, сопровождавшая Куриона на улицах Рима, осыпала его цветами.

Новый толчок к обсуждению всех этих вопросов дало письмо Помпея, направленное сенату из Неаполя. В довольно ловко составленном письме Помпей заявлял о том, что он готов, правда не называя определенного срока, отказаться от своей провинции и от командования войсками. В частности, он подчеркивал, что никогда не добивался третьего консульства, так же как наместничества и командования: призванный в критический момент для спасения государства, он считал это своим долгом и величайшей честью. Но поскольку он взялся за выполнение тяжелейшей задачи не по своей воле, постольку он готов и сейчас, не дожидаясь истечения установленного срока, передать свои полномочия любому гражданину. Таким образом, его позиция, его лояльность по отношению к сенату выглядели безупречно: он, мол, готов сложить полномочия досрочно, тогда как Цезарь не желает этого делать даже по истечении законного срока.

Вернувшись в начале июня в Рим, Помпей продолжал высказываться перед сенаторами в том же духе, подтверждая свою готовность отказаться от власти. Однако многим, и в первую очередь Куриону, было ясно, что это лишь дипломатический ход, рассчитанный на то, чтобы Цезарю немедленно был направлен преемник, а сам Помпей ограничился бы малоопределенными обещаниями. Поэтому Курион заявлял, что одних обещаний недостаточно, и настаивал на альтернативе: либо Помпей и Цезарь немедленно и одновременно распускают свои войска, дабы внести успокоение в жизнь государства, либо они оба сохраняют свои армии, дабы против узурпаторских и насильственных действий одного государство могло защитить себя силами другого. Кроме того, Курион, все еще стремясь сохранить выгодное ему положение справедливого арбитра, требовал от сената, чтобы Цезарь и Помпей, если они не пожелают подчиняться сенатским решениям, были бы объявлены врагами государства.

Но сенат все никак не мог принять обязательного (т. с. свободного от протеста трибунов) решения. В июне консул Г. Марцелл поставил на голосование в сенате уже два предложения: одно, касавшееся направления преемника Цезарю, другое — относительно провинции и командования Помпея. Марцелл совершенно сознательно не объединял оба этих предложения в одно и голосование тоже проводил раздельно. Оказалось, что за первое предложение голосовало подавляющее большинство сенаторов, все, кроме явных цезарианцев. Против лишения Помпея полномочий высказалось также большинство, и Марцелл как будто мог торжествовать победу.

Но в этот момент выступил Курион, потребовавший, чтобы вопрос был поставлен на голосование в следующей формулировке: не должны ли оба, т. е. Помпей и Цезарь, одновременно сложить с себя власть? Марцелл, видимо убежденный предыдущими двумя голосованиями в благоприятном, с его точки зрения, настроении большинства сената, допустил и это голосование, но результат на сей раз оказался совершенно неожиданным: 370 голосами против 22 сенаторы поддержали предложение Куриона.

Это был скандал и явное поражение помпеянцев, поражение и фракции Катона. По — видимому, решающую роль сыграло сенатское «болото», сторонники и адепты «ничьей стороны». Какого — либо решения снова не было принято: Курион выступил с интерцессией по поводу итогов двух первых голосований, ставленник же помпеянцев трибун Г. Фурний наложил запрет на последнее решение. Тем не менее консул Марцелл был в ярости и, закрывая заседание сената, заявил: «Побеждайте, чтобы иметь Цезаря тираном!»

Примерно в то же время в Рим поступили сведения об угрозе новой войны с парфянами. Они исходили главным образом от Марка Бибула, злосчастного коллеги Цезаря по консулату, который ныне был наместником в Сирии. Он ничем особенным здесь не прославился, но тем не менее сенат декретировал ему supplicatio, а Катон даже настоял на том, чтобы это было двадцатидневное, как в свое время у Цезаря, празднество. Ныне же Бибул обращался к сенату с просьбой о подкреплениях, так как опасался вторжения парфян предстоящим летом. Сенат принял решение о посылке в Сирию двух легионов, причем выделить их было предложено Цезарю и Помпею.

Как справедливо отмечал сам Цезарь, это решение сената фактически лишало двух легионов его одного, ибо Помпей дал как бы от себя лично тот самый легион, который был им когда — то уступлен Цезарю. Прекрасно понимая, в чем дело. Цезарь тем не менее отослал в Италию именно два легиона, щедро наградив каждого воина. Вскоре ему стало известно, что оба этих легиона вовсе не отправлены в Сирию, но по воле и распоряжению консула Г. Марцелла удерживаются в Италии.

Те военачальники, которые привели войска от Цезаря, заискивали перед Помпеем, уверяя того, что он даже не имеет представления о собственном могуществе и славе, ибо может победить Цезаря с помощью его собственного войска — столь велики в этом войске ненависть к Цезарю и любовь и преклонение перед Помпеем. Эти речи падали на благодатную почву, и Помпей все больше и больше проникался верой в свое всемогущество, высмеивал тех, кто страшился войны, а на вопрос, где же войско, которое будет сражаться против Цезаря, если тот двинется на Рим, с веселой улыбкой отвечал: «Стоит мне только топнуть ногой в любом месте Италии, как тотчас же из — под земли появится и пешее и конное войско».

В июле состоялись консульские выборы на 49 г. Результат их снова оказался для Цезаря неблагоприятным. Его кандидат Сульпиций Гальба не прошел, и консулами опять были избраны враждебно настроенные к нему люди — Гай Клавдий Марцелл (родной брат консула 51 г.) и Корнелий Лентул Крус. Последний, правда, был настолько опутан долгами, что даже ходил слух о подкупе его Цезарем. Однако дальнейшие события показали полную недостоверность этих сплетен.

Положение оставалось крайне напряженным. Все реальнее становилась угроза гражданской войны. Фракция Катона немало потрудилась, подогревая панические настроения, распространяя все новые и новые слухи, накаляя обстановку. Так, в один прекрасный день Рим был потрясен страшной новостью: Цезарь, перейдя с войском Альпы, движется на Рим, война уже началась. Тогда консул Марцелл немедленно созвал заседание сената и потребовал, чтобы Цезарь был признан врагом отечества, а те два легиона, которые в свое время он прислал из Галлии и которые стояли в Капуе в полной боевой готовности, теперь, под командованием Помпея, были бы брошены против самого Цезаря.

Когда Курион выступил против этого предложения консула, говоря, что оно основано на ложных слухах, и пригрозил интерцессией, то Марцелл заявил: если мне мешают провести общее постановление на пользу государству, то я проведу его от своего имени как консул. После этого он вместе со своим коллегой и даже с участием вновь избранных консулов (т. е. избранных на предстоящий 49 г.) отправился за черту города, к Помпею. Здесь он торжественно вручил Помпею меч и приказал выступить на защиту отечества, передав ему командование уже набранными легионами и объявив дальнейший набор.

Курион резко осудил на народной сходке противозаконные действия консула, но вместе с тем был бессилен что — либо им противопоставить. Его власть народного трибуна не простиралась за городскую черту. Кроме того, его полномочия в ближайшее время истекали, поэтому он почел за благо покинуть Рим и отправился к Цезарю, который в это время уже находился в Равенне, в наиболее близком к границам Италии городе подвластной ему провинции.

Курион, прибыв в Равенну, посоветовал Цезарю не упускать благоприятного момента, пока еще набор войска в Италии фактически не развернулся, и начать первому военные действия. Однако Цезарь еще колебался, не решаясь взвалить на себя всю тяжесть инициативы в междоусобной смуте, или, как выражается Авл Гиртий, «твердо решил выносить все, пока будет оставаться хоть малейшая надежда разрешить спор на почве закона, а не путем войны».

Очевидно, Цезарь в это время, хотя и считал войну весьма вероятной, все же не исключал и возможности соглашения. Во всяком случае он был готов на серьезные уступки: изъявлял согласие сдать командование восемью легионами и управление Трансальпийской Галлией к 1 марта 49 г., оставляя за собой до момента избрания только Цизальпинскую Галлию с Иллириком и всего два легиона. Кстати, на этом этапе переговоров сделал попытку принять в них участие и вернувшийся из своей провинции Цицерон. Он вернулся в радужном настроении, в ожидании триумфа и в конце ноября 50 г. высадился в Брундизии.

Цезарь был совсем не прочь привлечь Цицерона на свою сторону, писал ему и пытался повлиять на него через преданных ему людей, но, как нетрудно проследить по переписке Цицерона с его друзьями, тот явно склонялся на сторону Помпея, хотя и считал, видимо, наиболее благоприятным вариантом примирение соперников.

Пока Цицерон добирался от Брундизия до Рима, он дважды встречался и беседовал с Помпеем. Во время этих встреч Цицерон всячески стремился склонить своего собеседника к тому, чтобы он принял условия Цезаря. Помпей, хотя и не верил миролюбию Цезаря, ожидал от его нового консулата всего самого худшего и считал войну неизбежной, тем не менее тоже не был полностью свободен от колебаний. Вероятно, он хотел того, чтобы предложения Цезаря оказались отвергнутыми, но не им, а сенатом. Собственно говоря, так и произошло: Катон, Марцелл, Лентул — фактические вожди сената — не желали теперь даже слышать о переговорах, и предложения Цезаря остались без ответа.

Более того, когда народный трибун Марк Антоний выступил на сходке и огласил письмо Цезаря, в котором тот предлагал, чтобы оба соперника были освобождены от своих провинций, от командования войсками и затем отчитались перед народом в своей деятельности, то, конечно, и эта акция Цезаря не встретила сочувствия в сенате, а Катон прямо заявил, что Помпей, пойдя на то или иное мирное предложение Цезаря, совершит ошибку и только даст себя обмануть уже не в первый раз.

Разворот событий неизбежно, неотвратимо вел к гражданской войне. Очевидно, был прав Цицерон, объяснявший неудачу своих проектов мирного решения конфликта тем, что как на одной, так и на другой стороне было много влиятельных людей — явных сторонников войны. И все же Цезарь сделал еще одну, последнюю попытку примирения.

Первого января 49 г., в тот день, когда вновь избранные консулы впервые вступили в свои обязанности и руководили заседанием сената, было оглашено новое письмо Цезаря. Его доставил Курион, проделавший в три дня путь от Равенны до Рима с невероятной по тем временам быстротой. Но недостаточно было доставить письмо в сенат, следовало еще добиться его прочтения. Это оказалось совсем не так просто, потому что консулы воспротивились чтению письма, ii только благодаря «величайшей настойчивости народных трибунов» чтение все же состоялось.

В письме Цезаря содержался прежде всего торжественный перечень его деяний и заслуг перед государством, затем говорилось о том, что сенат не должен его лишать дарованного ему народом права участвовать в выборах до того, как он сдаст провинцию и командование войсками; вместе с тем в письме снова подтверждалась готовность сложить с себя все полномочия одновременно с Помпеем. Но была в этом письме, видимо, и некая новая нота: Цезарь заявлял, что если Помпей сохранит за собой власть, то и он от нее не откажется и даже сумеет ее использовать. Очевидно, именно этот момент и дал основание Цицерону охарактеризовать письмо Цезаря как «резкое и полное угроз».

Реакция сената на письмо довольно подробно описана самим Цезарем в его «Записках о гражданской войне». Хотя трибунам и удалось добиться, несмотря на сопротивление консулов, чтения письма, однако добиться того, чтобы на основании письма был сделан доклад сенату и, следовательно, обсужден официальный ответ на него, все же не удалось. Консулы выступили с общим докладом о положении государства. Но по существу это была лишь процедурная уловка — все равно обсуждение общего доклада никак не могло пройти мимо вопросов, выдвинутых в письме Цезаря.

Консул Лентул заявил, что он готов действовать решительно и без колебаний, если только сенаторы проявят должную твердость и не станут, как не раз наблюдалось раньше, заискивать перед Цезарем. Тесть Помнея Сципион высказывался в таком же духе и добавил, что Помпей тоже не откажет в своей помощи сенату, но надо действовать незамедлительно, иначе будет поздно. Он же предложил принять решение, обязывающее Цезаря сложить полномочия к определенному сроку (видимо, к 1 июля), в противном случае объявить его врагом отечества, замышляющим государственный переворот.

Даже некоторые явные враги Цезаря были настроены против столь крайних и поспешных решений. Так, бывший консул Марк Марцелл высказывался в том смысле, что подобные действия следует предпринимать лишь после того, как будет закончен объявленный сенатом набор войск. Сторонник Цезаря Марк Калидий, поддержанный Целием Руфом (корреспондентом Цицерона), предложил, чтобы Помпеи отправился в Испанию, считая, что если оба соперника окажутся вне Рима, то это приведет к общему успокоению. Однако на всех ораторов обрушился с нападками консул Лентул. Он заявил, что предложение Калидия вообще не имеет отношения к обсуждаемому докладу и он его даже не будет ставить на голосование. Марк Марцелл сам отказался от своего предложения. Таким образом, под нажимом консула сенат большинством голосов принял решение, сформулированное Сципионом. Само собой разумеется, что народные трибуны Марк Антоний и Кассий Лонгин наложили на это решение запрет.

Помпей, поскольку он обладал проконсульской властью, не мог находиться в самом Риме и потому, естественно, не принимал участия в заседании сената. Но так как он был где — то неподалеку от города, то еще в тот же вечер пригласил к себе всех сенаторов и во время беседы восхвалял тех, кто был за решительные действия, порицал и одновременно подбадривал колеблющихся. Город начал наполняться солдатами; Помпей вызвал своих ветеранов, пообещав им награды и повышения, вызвал также многих из тех двух легионов, что были присланы Цезарем. В этой напряженной обстановке Кальпурний Пизон, цензор и тесть Цезаря, вместе с его бывшим легатом, а ныне претором Луцием Росцием попросили дать им шестидневный срок для последней попытки примирения.

Но factio Катона, т. е. сам Катон, Сципион и консул Лентул, а за кулисами, несомненно, и Помпей, уже переступили ту грань, которая еще отделяла их от войны. 7 января на заседании сената было объявлено чрезвычайное положение (senatusconsultum ultimum). Консулы, преторы, трибуны и находящиеся с проконсульскими полномочиями под городом получали неограниченную власть, которую они могли применять и использовать, дабы «государство не потерпело какого — либо ущерба». Это, в частности, давало возможность применить такую власть и против непокорных трибунов. Тогда Марк Антоний, призывая всевозможные кары и беды на головы тех, кто осмелился принять подобное решение и, следовательно, покуситься на неприкосновенность трибунской власти, покинул заседание сената. С ним вместе удалились Кассий и Курион, тем более что один из отрядов Помпея уже якобы окружал здание. Той же ночью они трое переодетые рабами, в наемной повозке тайно бежали к Цезарю, опасаясь за свою безопасность и даже за жизнь.

8 и 9 января происходят заседания сената за чертой города, дабы дать возможность принять в них участие Помпею. Утверждается в качестве официального решения' сената предложение и формулировка Сципиона, что не могло быть сделано на заседании от 1 января 49 г., поскольку тогда был наложен запрет трибунам. Снова подтверждено решение о наборе войск по всей Италии, Помпею предоставляется право получать средства из государственной казны и от муниципиев. Происходит распределение провинций: Сципиону достается Сирия, цезаревы провинции передаются Домицию Агенобарбу и Консидию Нониану: первому — Цизальпинская Галлия, второму — Трансальпийская. Эти решения, как отмечает Цезарь, проводятся крайне спешно, беспорядочно, причем попираются все права — и божеские, и человеческие.

Кстати, на одном из этих заседаний выступил Помпей. Еще раз одобрив твердость и мужество сенаторов, он довел до их сведения, что располагает девятью легионами, которые в любой момент готовы к действию. Что касается Цезаря, то, мол, хорошо известно отношение к нему его собственных солдат: они не только не сочувствуют ему и не собираются его защищать, но даже и не последуют за ним.

В результате всех этих заседаний, решений и высказываний ситуация становится предельно ясной, во всяком случае для Цезаря. 12 (или 13) января он собирает сходку солдат 13–го легиона, единственного из его легионов, который находился с ним вместе по эту сторону Альп. В своей, как всегда, искусно построенной речи Цезарь прежде всего сетует на то, что его враги совратили Помпея, к которому он всегда был дружески расположен, всячески помогая ему в достижении почестей и высокого положения в государстве. Но еще, пожалуй, огорчительнее тот факт, что путем насилия попраны права трибунской интерцессии, права, оставленные неприкосновенными даже Суллой. Объявлено чрезвычайное положение, т. е. римский народ призван к оружию. Поэтому он просит воинов защитить от врагов доброе имя и честь полководца, под водительством которого они в течение десяти лет одержали столько блестящих побед во славу родины. Речь произвела должное действие: солдаты единодушным криком изъявили готовность защищать своего полководца и народных трибунов от чинимых им обид.

Давно замечено, что эту речь и солдатскую сходку, на которой она была произнесена. Цезарь приурочивал к событиям, предшествующим переходу через Рубикон, тогда как более поздняя традиция относит ее, как правило, к тому моменту, когда уже произошла в Аримине встреча Цезаря с бежавшими к нему трибунами. Высказывалось соображение, что Цезарь в данном случае допускает эту неточность совершенно сознательно, дабы создать впечатление, что он совершил переход через Рубикон с полного согласия своего войска.

Так это или не так, но бесспорно, что Цезарь, давая довольно подробное изложение своей речи, описывая все события последних решающих дней, ни одним словом не упоминает в «Записках» о знаменитом переходе через Рубикон. Зато все более поздние историки и биографы подробно останавливаются на этом эпизоде, сообщая различные красочные подробности. Так, известно, что Цезарь располагал к моменту своего выступления следующими силами: 5 тысяч пехотинцев (т. е. упомянутый 13–й легион) и 300 всадников. Однако, как и обычно, рассчитывая более на внезапность действий и храбрость воинов, чем на их численность, он, приказав вызвать остальные свои войска из — за Альп, тем не менее не стал ожидать их прибытия.

Небольшой отряд наиболее храбрых солдат и центурионов, вооруженных только кинжалами, он тайно направил в Аримин — первый крупный город Италии, лежащий на пути из Галлии, — с тем чтобы без шума и кровопролития захватить его внезапным нападением. Сам же Цезарь провел день на виду у всех, даже присутствовал при упражнениях гладиаторов. К вечеру он принял ванну, а затем ужинал вместе с гостями. Когда стемнело, то он, то ли жалуясь на недомогание, то ли просто попросив его обождать, покинул помещение и гостей. Взяв с собою немногих, самых близких друзей, он в наемной повозке выехал в Аримин, причем сначала намеренно (по другой версии — заблудившись) следовал не той дорогой и только на рассвете догнал высланные вперед когорты у реки Рубикон.

Эта небольшая и до той поры ничем не примечательная речка считалась, однако, границей между Цизальпинской Галлией и собственно Италией. Переход этой границы с войсками означал фактически начало гражданской войны. Поэтому все историки единодушно отмечают колебания Цезаря. Так, Плутарх говорит, что Цезарь понимал, началом каких бедствий будет переход и как оценит этот шаг потомство. Светоний уверяет, что Цезарь, обратившись к своим спутникам, сказал: «Еще не поздно вернуться, но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие». Наконец, Аппиан приписывает Цезарю такие слова: «Если я воздержусь от перехода, друзья мои, это будет началом бедствий для меня, если же перейду — для всех людей».

Тем не менее, произнеся якобы историческую фразу «Жребий брошен». Цезарь все — таки перешел со своим штабом через Рубикон. Плутарх даже сообщает такую деталь: знаменитая фраза была сказана по — гречески. Кстати, если только она вообще была сказана, то это вполне правдоподобно, поскольку фраза не что иное, как цитата из Менандра, которого знал и даже любил Цезарь. Кроме того, Плутарх и Светоний упоминают о всяких чудесных знамениях, сопутствующих переходу и как будто оправдывающих этот роковой шаг.

Итак, гражданская война началась. Кто же, однако, ее начал, кто был ее инициатором: Помпей с сенатом или Цезарь? Дать однозначный ответ на такой вопрос, причем ответ не формальный, но по существу, отнюдь не просто. Пожалуй, стоит вспомнить уже приводившиеся слова Цицерона, что войны хотела и та и другая сторона, причем к этому справедливому высказыванию можно сделать следующее дополнение: не только хотела, но и начала войну, как это часто бывает, тоже и та и другая сторона. И хотя до сих пор речь шла то о Помпее, то о Цезаре, то о Катоне, на самом же деле вовсе уже не люди управляли событиями, а, наоборот, бурно нараставшие события управляли и распоряжались людьми.

Тем не менее есть, пожалуй, основание говорить о некотором различии позиций Помпея и Цезаря накануне гражданской войны. Обычно считают и из предшествующего изложения следует, что Помпей с 52 г., со своего третьего консульства, уже сознательно шел на определенное охлаждение, быть может, даже на разрыв отношений с Цезарем. Об этом свидетельствовали законы Помпея, принятые во время консульства, хотя сопровождавшие их оговорки как будто исключали стремление к прямой и открытой конфронтации. И действительно, на этой начальной стадии конфликта, стадии, еще не выходящей за пределы, по выражению Плутарха, «речей и законопроектов», т. е. за пределы обычной политической борьбы, Помпей предпочитал обходные пути и закулисные действия, часто прикрываясь, как щитом, авторитетом сената. Все его акции носили и не очень последовательный и вместе с тем не очень решительный характер.

Впервые реальная перспектива вооруженной борьбы четко вырисовалась перед Помпеем, видимо, тогда, когда после его выздоровления от болезни чуть ли не вея Италия изъявила ему свою любовь и преданность, когда офицеры, приведшие легионы от Цезаря из Галлии, дезинформировали его о взаимоотношениях между Цезарем и войском, когда он был уверен, что, только стоит ему «топнуть ногой», и в его распоряжении окажется вполне готовая к боям и победам армия. Тот же Плутарх считает, что все эти обстоятельства вскружили Помпею голову, и он, забыв свою обычную осторожность, действовал неосмотрительно, легкомысленно и излишне самоуверенно.

Плутарх, по всей вероятности, прав. Но прав лишь до известной степени. Едва ли можно объяснять позицию Помпея только одной причиной, т. е. «головокружением от успехов». В таком объяснении дает о себе знать неписаное правило: если победителей, как известно, не судят, то побежденных судят всегда и по большей части несправедливо. На все поступки и действия Помпея неизбежно ложится ретроспективный отсвет его конечного поражения. Бесспорно лишь то, что с момента возникновения реальной угрозы гражданской войны Помпей начинает действовать иначе — гораздо решительнее и более открыто. Вместо того чтобы прибегать к авторитету сената, он сам теперь оказывает на него давление: он смыкается с наиболее ярыми врагами Цезаря, проявляет неуступчивость при переговорах и, наконец, довольно прямо высказывается о неизбежности войны. Создается впечатление, что военные действия против Цезаря он на этом позднем этапе конфликта даже предпочитает политической борьбе.

Вполне возможно, что это не только впечатление. Помимо «головокружения» и самоуверенности речь должна идти, несомненно, о более глубоких внутренних причинах, толкавших Помпея к войне. Дело в том, что в какой — то определенный момент Помпей, по — видимому, совершенно ясно и бесповоротно понял, что в борьбе, которая ведется или будет вестись политическими средствами, его поражение неизбежно и ему никогда не одолеть своего соперника, но если встанет вопрос о борьбе вооруженной, то это в корне изменит ситуацию, здесь он в своей стихии, и потому итог подобного соревнования может оказаться совсем иным. Таким образом, для Помпея шансы на победу, на успех были связаны именно с войной, и, пожалуй, только с войной, тем более что в этом плане он на самом деле несколько переоценивал свои силы и возможности.

Однако позиция Помпея в целом не выглядела столь безрассудной, как изображал Плутарх. Наоборот, у некоторых авторов мы встречаем любопытные намеки, которые дают возможность составить иное представление о ходе дел. Например, Аппиан рассказывает, что вовсе не Помпей был дезинформирован теми офицерами, которые привели легионы от Цезаря, но что он сам подкупил этих офицеров для того, чтобы они своими рассказами оказали определенное влияние на широкое общественное мнение. Мы знаем, кстати, что именно этот козырь Помпей использовал в своем выступлении на одном из последних заседаний сената перед началом войны.

Что касается Цезаря, то его положение было иным. Судя по всему, он не только не боялся превратностей политической борьбы, но, наоборот, стремился к ней, ибо был уверен, что на этом поприще всегда возьмет верх и над сенатской олигархией и над самим Помпеем. Поэтому он был заинтересован в использовании всех возможностей мирного решения конфликта. Конечно, речь не идет о каком — то его врожденном миролюбии, о том, что он начисто исключал военный вариант или чрезмерно его опасался, но просто Цезаря в данном случае устраивал и мирный путь, т. е. заочный консулат, затем возвращение в Рим, пусть даже при условии отказа от командования и роспуска легионов. Кстати, существовало еще одно и отнюдь не маловажное соображение. Выступать в роли откровенного зачинщика войны Цезарю было гораздо сложнее: Помпею меч вручили сенат и консулы, следовательно, те, кто олицетворял в своем лице государство; Цезарь же как — никак восставал против «законных властей». Этими соображениями и определялась его позиция: не столь уже активное стремление к войне, готовность к переговорам (даже после Рубикона!), довольно далеко идущие уступки, колебания вплоть до самого последнего момента. Только когда все обращения к сенату были отвергнуты или оставлены без ответа, когда было объявлено чрезвычайное положение и начался спешный набор войск по Италии, когда, наконец, народным трибунам пришлось бежать из Рима, — только тогда Цезарь, убедившись в «непробиваемости» своих врагов для акций подобного рода, перешел к иному образу действий — повел свои войска на Рим.

Две различные позиции, следовательно, и две линии поведения. Это вполне естественно; парадоксально лишь то, что поведение каждого из соперников на последней стадии конфликта отнюдь не вытекает, но скорее даже противоречит занимаемой ими позиции. Так, Цезарь, хотя он и не стремился к войне, тем не менее, как только он перестал колебаться и начал действовать, действует, как всегда, решительно и быстро. Помпей же, наоборот, желая войны, рассчитывая на нее, на сей раз, как никогда, растерян, выступает вяло, неуверенно, как бы даже и не всерьез. Об этом вполне единодушно свидетельствуют все древние авторы.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

А. Р. Корсунский, Р. Гюнтер.
Упадок и гибель Западной Римской Империи и возникновение германских королевств

А. Ф. Лосев.
Гомер

А. В. Махлаюк.
Солдаты Римской империи. Традиции военной службы и воинская ментальность
e-mail: historylib@yandex.ru
X