Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Я. С. Гросул.   Карпато-Дунайские земли в Средние века

Е. П. Наумов. Динамика сербского феодализма и проблема типологических сдвигов на Балканах (в эпоху турецкой экспансии)

Османское завоевание Балкан вызвало многообразные изменения политической, этнической и социально-экономической структуры стран Юго-Восточной Европы. Не случайно поэтому в историографии оценка сущности тех сдвигов, которые происходили в феодальной системе балканских государств, покоренных османами и вошедших непосредственно в состав Османской империи или находившихся в вассальной зависимости от Блистательной Порты, занимает особое место1. Вполне понятно, что этот вопрос в той или иной связи затрагивался неоднократно в исторической литературе при анализе общих результатов турецкой экспансии2, однако до сих пор эта проблема остается спорной и недостаточно исследованной. Обусловлено это, по нашему мнению, несколькими причинами.

Прежде всего следует сказать о распространении в дореволюционной русской, западноевропейской, турецкой (и даже отчасти в современной югославской3) историографии односторонних оценок последствий турецкого завоевания Балкан. Они нередко основывались на априорных, ненаучных предпосылках (славянофильских — в русской буржуазной литературе, националистических — в турецкой) и поэтому сводились зачастую к восхвалению воображаемой «благодетельности» османской феодальной системы и мнимого «облегчения», принесенного ею покоренным народам.

К тому же источниковедческая база для первого периода османского владычества на Балканах, которая еще до середины XX в. ограничивалась преимущественно османским законодательством и сочинениями средневековых авторов (западноевропейских, турецких — обычно тенденциозных), стала постепенно расширяться лишь в наше время. Однако и теперь далеко не все важные турецкие памятники середины XV—XVI вв. опубликованы целиком. Более того, о некоторых источниках и важнейших социально-экономических процессах и изменениях на территории османских владений в Юго-Восточной Европе мы знаем зачастую лишь по отдельным выдержкам и отрывкам, которые нередко не дают возможности составить полного представления даже о ходе исторического развития в том или ином регионе (не говоря уже о всем комплексе османских владений). Вместе с тем турецкие ученые, публикуя некоторые источники целиком или в отрывках, иногда преследуют цель сознательно подчеркнуть «преемственность» турецкого феодального строя, его связь с феодальной системой покоренных народов, акцентировать тем самым отсутствие резких перемен, более того — «благодетельность» османского завоевания.

И, наконец, следует сказать еще об одном важном аспекте источниковедческой базы исследований османского феодализма. Дело в том, что изучение первого периода турецкой экспансии на Балканах (т. е. событий первой половины XV в., а для некоторых земель и второй половины XIV в.) встречает серьезные трудности ввиду почти полного отсутствия османских дефтеров (переписей) и других актов, освещающих положение на большей часта подвластной тогда османам территории Юго-Восточной Европы. По всей видимости, все первые переписи, составленные сразу же после захвата византийской Фракии, Македонии, Фессалии, Болгарии, погибли во время междоусобной борьбы сыновей Баязида I (в начале XV в.). Таким образом, для характеристики установленных османами феодальных порядков нам приходится пользоваться лишь известными памятниками 30-х и 50-х гг. XV в. либо даже еще более поздними4.

По нашему мнению, такое состояние источниковедческой базы (применительно к начальному периоду турецкого владычества на Балканах) во многом затрудняет изучение типологических сдвигов в сфере феодальных отношений данного региона, и такое положение в заметной мере усугубляется самим характером этой проблемы как смежной, требующей привлечения сил и специалистов-тюркологов, и медиевистов, исследующих прошлое южнославянских и других балканских государств до турецкого завоевания. Иными словами, для анализа типологических изменений в феодальном строе Юго-Восточной Европы нам не только необходимо корректировать сложившиеся в литературе представления об османском феодализме (на основании памятников XV в.), но и учитывать возможность определенных сдвигов, происходивших в балканских землях еще в период их борьбы с османскими завоевателями, то есть возможность и закономерность динамики южнославянского, византийского, албанского феодализма накануне гибели их самостоятельных государственных образований5.

Вполне понятна вся значимость таких конкретных исследований динамики балканского феодального строя (именно в эпоху турецкой экспансии) для понимания общих процессов развития феодальной формации в Юго-Восточной Европе. Без такого всестороннего анализа социально-экономической структуры балканских стран накануне османского завоевания любые заключения и оценки результатов турецкой экспансии методологически несостоятельны и могут привести лишь к необоснованным и исторически фальшивым мнениям об «облегчении», которое принесли якобы балканским народам османские завоеватели6.

Эти проблемы динамики балканского феодализма7, уже получившие освещение в советской историографии, представляют большой научный интерес применительно к сербским землям. Именно здесь, в Сербии и Зете (нынешней Черногории), имеются местные (сербские). исторические источники (грамоты и др.), которые освещают феодальные отношения вплоть до последних лет существования самостоятельной сербской государственности (до 50-х гг. XV в.). К этому же времени относятся первые турецкие дефтеры для захваченных османами сербских земель. Таким образом, именно на сербском материале путем тщательного сопоставления сведений сербских и турецких исторических памятников и представляется реальная возможность с достаточной полнотой изучить проблему типологических сдвигов внутри феодальной системы. К сожалению, для многих других балканских стран мы не располагаем таким, почти непрерывным (в хронологическом аспекте) комплексом исторических источников XIV—XV вв. В известной мере сходное положение сложилось применительно к тем сербским (зетским) и северноалбанским областям, которые в конце XIV — начале XV в. оказались под властью Венецианской республики. Сохранность многих документов времен венецианского владычества в Нижней Зете (венецианской Албании) позволяет выяснить, какие перемены в феодальных отношениях данного района были связаны с политикой Венеции, с предпринятой там еще до османского завоевания перестройкой феодальной структуры.

Итак, какие заключения по данному кругу вопросов можно сделать, анализируя названные источники? Общий, хотя и предварительный вывод сводится к тому, что феодальная система Сербии в эпоху существования последних самостоятельных государств (равно как и сербских земель, находившихся тогда во власти Венеции) вовсе не была неизменной. Она развивалась в условиях почти беспрерывной борьбы с иноземными захватчиками и «может быть поэтому приравнена к отношениям, известным нам по памятникам XIV в. (постановления Законника Стефана Душана и проч.)8. В этой связи особый интерес представляют свидетельства сербских и венецианских источников первой половины XV в., которые раскрывают систему разных категорий феодальной земельной собственности, особенности аграрной политики Сербской державы («деспотовины») и Венеции, фискального курса центральной государственной власти и т. д.

Эти материалы, как и сведения исторических памятников предшествующего периода (вторая половина XIV в.), позволяют судить о том, что и в первой половине XV в. в сербских землях проявляются линии и тенденции развития феодального строя, наметившиеся уже ранее, в эпоху феодальной раздробленности после развала Сербо-греческого царства Стефана Душана. В частности, следует особо отметить то грандиозное перераспределение феодальной земельной собственности, которое началось на территории империи Душана уже в середине XIV в. Это перераспределение выражалось не только в захвате владений одних феодалов другими, не только в присвоении царских и королевских имений светской знатью, но и в заметном сокращении и ограничении размеров владений церкви и монастырей9.

К сожалению, из-за гибели сербских государственных архивов нельзя точно представить размеры этого перераспределения, которое прослеживается обычно лишь на основании случайных сведений, относящихся преимущественно к судьбе церковных земельных владений.

И все же можно предположить, что в итоге этого колоссального передела Сербского царства и ожесточенной борьбы за власть над зависимым крестьянством размеры государственных (княжеских) доменов в известной мере выросли за счет конфискации земель непокорной знати, мятежников и соперников из числа светских феодалов, а иногда — в результате частичной секуляризации. Для сравнения укажем, что в южной Македонии после 1371 г. византийское правительство отобрало у афонских монастырей половину всех их владений в этом районе10.

Вместе с тем об известном ограничении сеньориальной эксплуатации и определенном возрастании роли центральной власти и ее контроля над феодальным землевладением, как уже отмечалось в исторической литературе, говорит также и некоторое увеличение доли проний (условных владений) в общем земельном фонде11. В этом смысле особенно показательны сохранившиеся грамоты сербских правителей первой половины XV в., которые дают нам возможность сделать вывод о территориальном распространении сербской пронии в ту пору по сравнению с предшествовавшей эпохой.

Даже в середине 50-х годов XV в. прониарские селения рассеяны по всей Сербской деспотовине, правда, уже заметно сократившейся под натиском османов: пронии упоминаются и в придунайских районах (близ г. Шабац, в Мачве, у Голубца и возле столицы г. Смедерева), к северу от Западной Моравы и в некоторых соседних областях северо-восточной Боснии (Усора и др.), находившихся тогда под властью сербских деспотов. В это же время, вплоть до турецких походов 1454—1456 гг., и в других районах Сербии (в Топлице, Дубочице, Петрушской обл.) встречались иронии, дарованные видным придворным и вельможам сербского двора12. Между тем во второй половине XIV в. пронии упоминаются в источниках гораздо реже, притом лишь в центральной Сербии (бассейн реки Ибар и Левачская обл.), еще не достигая придунайских областей, которые в первой половине XV в. становятся политическим центром и опорой феодального сербского государства13.

Не менее интересны и другие заключения, которые возникают при анализе документальных данных о сербских проииях 40-х и 50-х гг. XV в. Прежде всего следует подчеркнуть то обстоятельство, что и в 50-х гг. XV в., накануне окончательного захвата Сербии турками, центральная власть Сербской деспотовины производила в широких масштабах перераспределение земельных владений. Так, в частности, правительством конфисковывались имения опальных вельмож, которые целиком или в известной части передавались северным» феодалам; далее, переданные в прению или вотчину земли нередко обменивались центральной властью на другие земельные владения. Например, в состав пронии логофета Стефана Раткоанча, включавшей в 1457—1458 гг. 25 селений, входили и бывшие владения воеводы Михаила Ангеловича, Милоша Биомужевича, Весковичей, Богдана Чокеши и некоего феодала Вука14.

Следовательно, и накануне османского завоевания центральная власть феодальной Сербии сохраняла прочный контроль над земельным фондом страны, средством которого была политика конфискаций (за «меверу») и раздача ироний и вотчин надежным вассалам и сановникам. О стремлении сохранить в своих руках контроль за перераспределением земельной собственности (а тем более сохранить права сюзерена на жалованные пронии) свидетельствует особо оговоренное деспотом Георгием Бранковичем (1447 г.) в привилегиях дубровчанам исключение проний в том случае, если дубровчане будут описывать за долги имущество подданных деспота, т. е. в данном случае — феодальных землевладельцев15.

В то же время стремления и просьбы сербских вельмож о «записании» их проний в баштину (по всей видимости, этого удавалось добиться прежде всего виднейшим сановникам, таким, как логофет Стефан Раткович, челник Радич Поступовим и др.) или о передаче проний по наследству (например, в 1457 г. казначей деспота Радослав получил такое разрешение на наследование пронии даже по женской линии), как и появление запрета описывать пронии за долги их владельцев, — все это говорит не только о том, что прония в феодальной Сербии «не превратилась в баштину, сохранив характер неотчуждаемого и условного владения» 16. В то же время, приводя этот вывод Г. А. Острогорского, следует указать на все усиливающуюся накануне крушения Сербской деспотовины тенденцию к сближению пронии с баштиной, которая, как показывают приведенные факты, так и осталась незавершенной к моменту захвата османами последних областей феодальной Сербии.

По нашему мнению, учитывать эту тенденцию, отражавшую несомненную эволюцию системы феодальной земельной собственности накануне турецкого завоевания, в особенности необходимо при анализе документальных свидетельств о характере и распространении проний в тех районах Нижней и Верхней Зеты, которые в XV в. находились под властью или протекторатом Венецианской республики, либо входили позднее в состав Зетского княжества Цриоевичей. Именно здесь (применительно к середине XV в.) уже наблюдаются, как признает в своей работе Г. А. Острогорский, признаки «известной дегенерации системы пронии». Эту «дегенерацию» проний ОстрогорскиЙ видит в том, что «понятие пронии и прониара теряет свою точность: название пронии употребляется произвольно и применяется к любой земельной собственности», а причиной этого считает «обычай наследования пронии» и «большое распространение» проний17.

Заметим, что это немаловажное признание Г. А. Острогорского, которое дополняется двумя другими его выводами, основанными на источниках времен венецианского владычества в Нижней Зете (область г. Скутари), заставляет тщательно проверить реальное содержание термина «прония» во всех разобранных им случаях. Как пишет далее Острогорский, прония «была там главным видом крупного землевладения» и в значительной мере «потеснила баштанную собственность. Нет сомнения, что такое значение прония не приобрела только под властью Венеции, но она достигла значительного распространения и в предшествующий период, когда Зета входила в состав Сербского государства»18. Иными словами, мы должны допустить, следуя приведенным выше выводам Острогорского, что «признаки дегенерации» (т. е. эволюции) прониарской системы наблюдаются и восходят еще к XIV в., когда, по его словам, в Сербской державе и Зетском княжестве Балшичей роль пронии была велика. Однако нетрудно заметить, что это утверждение вступает в противоречие с его тезисом о появлении «симптомов» или «признаков» так называемой дегенерации пронии в середине XV в. (притом, как оговаривается Острогорский, «иногда») 19.

Таким образом, нам необходимо обратиться в этой связи к историческим источникам первых десятилетий венецианского господства в Нижней Зете, поскольку более поздние памятники, действительно, наглядно демонстрируют смешение терминов и сближение пронии с баштиной и даже «придачей» (приданым), как это видно, например, из грамоты Георгия и Стефана Черноевичей (1492 г.)20. Рассмотрим материалы венецианского Скутарийского катастиха (1416—1417 гг.)—чрезвычайно подробной и интересной описи селений Нижней Зеты, которая дает возможность не только обстоятельно обрисовать положение крестьян, демографическую картину края, но и охарактеризовать систему земельной собственности в этой части венецианских владений21.

Анализ Скутарийского катастиха, равно как и других венецианских актов, использованных в работах В. В. Макушева, Г. А. Острогорского и И. Божича, позволяет отметить, что преимущественное внимание этих исследователей к судьбам Пронин привело к одностороннему и неточному изображению аграрно-правовых отношений края. Дело в том, что такое предпочтение пронии в их работах, как и тезис Острогорского о вытеснении баштины пронией в период венецианского владычества, вызывает серьезные сомнения потому, что в известных нам документах той поры вообще не существует баштины как противоположности и альтернативы прониарскому владению. Напротив, изучая Скутарийский катастих и другие акты правительства Венеции, можно прийти к убеждению, что в Зете с точки зрения венецианских властей вовсе не оказывалось полновластных земельных собственников, кроме самой Венецианской республики, повелительницы этих областей. Дело в том, что в данных источниках все местные (зетские) и пришлые феодальные землевладельцы фигурируют лишь как прониары, либо как «главы» (кави, капита) селений, или же в качестве т. н. «прониаров-глав» (любопытно само соединение этих двух понятий) и простых арендаторов земель, принадлежащих государству, т. е. Венецианской республике.

Это умолчание о баштанах и баштанниках в Скутарийском катастихе тем важнее и многозначительнее, что перед нами — источник суммарного, обобщающего характера, охватывающий все населенные пункты и отдельные земельные участки данной области. Естественно, что такое обстоятельство нельзя расценить как мимолетный, случайный промах или ошибку малосведущего итальянского чиновника, допустимую и возможную только в каком-то одном, частном и фрагментарном по своей природе документе (вроде «концессии» об аренде государственной земли или передаче села в прению). Тем самым мы поставлены перед необходимостью дать истолкование этому явлению, что затруднительно в силу отмеченной нами односторонности венецианской аграрной терминологии (применительно к Зете), равно как и отсутствия в литературе анализа этой аграрно-правовой специфики феодальной системы «венецианской Албании».

В данном случае, по нашему мнению, возможно следующее предположение, основанное на обычном для феодальной Сербии противопоставлении баштины прониям. Быть может, что необычное и странное с точки зрения сербской средневековой юридической терминологии наименование — «главы» селений (термин «капита», который В. В. Макушев переводил как «гласари») — обозначало (по крайней мере, в известной своей части) мелких феодалов-вотчинников, полных собственников.

В пользу такого тезиса, вероятно, говорит не только упомянутое подразделение всех селений Скутарийской области в катастихе 1416—1417 гг. лишь на селения прониаров и села «кави» (глав), правда, с тем только исключением, что там семь раз названы «прониарыглавы»22. В этой связи обращает на себя внимание и другой факт. Среди «глав» разных селений, перечисленных в катастихе, в рубрике, посвященной селу св. Сергий (Сан-Серзи), встречается имя аббата местного монастыря Петро Круэцио. Такое, на первый взгляд маловажное и /непривычное «назначение» венецианскими властями в качестве «главы» аббата Петра объясняется в действительности правами собственности аббатства св. Сергия на это селение, расположенное близ данного монастыря (к югу от Скутари), возле одноименного «торга», — знаменитого в средние века пункта транзитной торговли Зеты23. Именно поэтому-то местные венецианские правители считали и утверждали очередного аббата (в том числе и Петро Круэцио) «главой» села св. Сергий, и поэтому в 1417 г. аббату П. Круэцио удалось отстоять свои права, ссылаясь на то, что все его предшественники-аббаты были «главами села Сан-Серзи»24.

Между тем, ввиду близости светской вотчины (баштины) и церковной собственности в сербских грамотах можно иногда встретить определение тех или иных монастырских имений термином «баштина»25. Венецианские наместники Зеты могли, предпринимая серьезную перестройку аграрной системы и налогового обложения присоединенных областей, рассматривать настоятеля данного монастыря (разумеется, с точки зрения выгод казны) как «главу» селения, не относящегося к числу военных вассалов республики (прониаров).

В свою очередь отмеченная выше тенденция «дегенерации» проний, то есть употребления этого термина для любой феодальной собственности, заставляет нас считать возможным, что в числе венецианских прониаров Зеты (видимо, прежде всего среди «наследственных» прониаров, получивших прению по наследству) были феодалы, имевшие вотчины до установления власти республики.

Констатируя столь расширительное применение термина «пронии» в венецианской Зете, мы должны признать все же неосновательность тезиса Г. А. Острогорского о превращении пронин (даже «дегенерированной», по его выражению) в глазную разновидность феодального землевладения. В самом деле, обращаясь к материалам суммарной описи Скутарийского края (катастих 1416—1417 гг.), мы обнаруживаем, что прониарские селения не имели вовсе перевеса ни по общему числу сел, ни по числу внесенных в опись крестьянских дворов. Так, лишь 47 селений (из общего числа 129 населенных пунктов) было записано за прониарами и прониарами - «главами», что составляет примерно треть всего количества селений (примерно такова и доля прониарских владений, если исчислить их крестьянские дворы). Правда, удельный вес проний по катастиху изменится, если мы произведем подсчеты отдельно для селений «ниже Скутари» (южнее) и «выше» (севернее). В этом случае, применительно к северной части области, доля прониарских имений повысится до 57%, хотя число их крестьянских дворов все-таки будет равно приблизительно третьей части, что говорит о передаче прониарам главным образом небольших и малонаселенных деревень.

Разумеется, такой вывод о подчиненном (вовсе не преобладающем) положении проний и прониаров в общей системе аграрных отношений венецианской Зеты нисколько не противоречит имеющимся свидетельствам о частой передаче сел в качестве пронии вассалам республики, даже о раздаче прониарам или другим феодалам конфискованных владений (в том числе, естественно, бывших вотчин) и церковных земель, а следовательно, увеличению в целом доли проний в феодальной структуре этих районов. Так, например, скупое упоминание в одной из рубрик катастиха 1416—1417 гг., отведенной селам Музанти и Грампзи, дает нам возможность судить о том, что они прежде (видимо, примерно до 1403 г.) принадлежали упомянутому выше монастырю св. Сергия. Затем они были отобраны венецианскими властями и пожалованы некоему Нику Богою, но после его изменьГ республике оба селения в 1417 г. получил венецианский прониар Марин Боици.

Это обстоятельство, равно как и другие аналогичные факты26, позволяют сделать вывод, что предпринятая венецианскими властями перестройка аграрной системы присоединенной Нижней Зеты вовсе не исчерпывалась раздачей проний и, наряду с этим, «исчезновением» баштин, на что следует обратить особое внимание. Иными словами, в данном случае речь идет о многосторонней перестройке аграрных отношений в венецианской Зете и «надстройке» венецианской государственной собственности над теми феодальными земельными отношениями, которые сложились в этих районах Балканского полуострова в предшествующий период, когда Зета входила в состав Сербской державы Неманичей.

Вместе с тем, отмечая это сходство политики венецианского правительства (применительно к нижней Зете) с курсом сербских и зетских правителей, проводивших широкое перераспределение земельных владений с целью усиления роли центральной власти и ее контроля над земельным фондом государства, необходимо обратить внимание и на другую, не менее важную сторону феодальных отношений той поры.

Речь идет о проблеме податных и других привилегий феодальных земельных собственников, которые определяли их права на повинности и поборы зависимого крестьянства. Именно здесь весьма наглядно отражается соотношение сеньориальной и феодально-государственной эксплуатации, развитие взаимоотношений центральной государственной власти (как выразителя общих интересов феодального класса) и отдельных представителей духовной и светской знати. К сожалению, сохранившиеся акты той эпохи позволяют нам судить об иммунитетных правах лишь церкви и монастырей, поскольку дарственных грамот светским феодалам почти вовсе нет в нашем распоряжении, а немногочисленные уцелевшие акты такого рода не содержат определения иммунитетных прав феодала.

Рассмотрение этого вопроса тем более необходимо, что в исторической литературе ему посвящены лишь отдельные, большей частью беглые и поверхностные замечания и наблюдения, к тому же касающиеся преимущественно основного государственного налога средневековой Сербии — «сок»27. Кроме того, имеющиеся в историографии суждения недостаточны еще и потому, что они не разделяют четко проблемы иммунитетных привилегий для старых владений церкви и монастырей, с одной стороны, и новых земельных пожалований, получаемых ими от сербских правителей, с другой.

Так, например, изучение сербских грамот первой половины XV в. показывает, что новые земли, полученные в Сербии церковью и монастырями, приобретали в первых десятилетиях XV в. неполные иммунитетные права, которые все же предусматривали освобождение от большей части государственных налогов и повинностей. В то же время эти источники свидетельствуют о том, что всеобщего и повсеместного ограничения податного иммунитета духовных феодалов, «постепенного» сужения налоговых привилегий (как, например, писал К. Иречек) вовсе не наступило, а духовные землевладельцы, получая немалые податные льготы и скидки (по разным налогам и на разные сроки, неодинаковые для разных имений и селений), обладали и в этих своих новых имениях широкими административными и судебными правами.

К сожалению, гораздо труднее ответить на вопрос, каковы были податные привилегии духовных феодалов (применительно к старым их имениям, полученным еще в XIII—XIV вв.) и светской аристократии. Вполне возможно, что некоторые из наиболее влиятельных и богатых монастырей (например, Хиландарь, Архангельский близ Призрена, Дечанский, Баньский) сумели добиться от государственной власти официального подтверждения их прежних хрисовулов и, тем самым, сохранения (быть может, почти полностью) давних податных привилегий и прав.

В то же время, однако, сохранились сведения, которые указывают, что столь усилившуюся в XV в. тенденцию к сокращению налогового иммунитета феодальных владений нельзя недооценивать и преуменьшать даже применительно к старым имениям духовных землевладельцев. В данном случае заслуживает особого внимания уже разобранный И. Божичем спор, возникший в 1435 г. из-за требования деспота Георгия Бранковича, который добивался выплаты ему Венецианской республикой всех тех денежных сумм (по 1 дукату с каждого двора), каковые взимались венецианскими властями после 1428 г. с его бывших подданных — крестьян села Богдашичи, полуострова Луштицы и др. местностей Сербского приморья28. Естественно, что в изложении этого спора и претензий деспота для нас важна не столько правильная констатация И. Божича (1 дукат был общеобязательным налогом и в Венецианской Зете и во владениях деспота), сколько судьба податных привилегий церковного землевладения в Зете.

Дело в том, что перечисленные выше селения и местности Сербского приморья (Богдашичи, Луштица и пр.) представляли собой законную собственность Зетской православной митрополии, то есть входили в состав Метохии св. Михаила. Следовательно, сами претензии Георгия Бранковича ,по поводу налогов с населения Метохии св. Михаила являются наглядным доказательством того, что даже с точки зрения правительства деспотовины (а вовсе не венецианских властей) принадлежность этих земель Зетской митрополии Отнюдь не подразумевала освобождения местных крестьян от одного ;из главных государственных налогов («дуката»).

Трудно переоценить значимость этих сведений и вытекающих отсюда заключений. Мы можем говорить о сохранении сербскими деспотами в Зете и продолжении прежнего фискального курса Балшичей, связанного с введением общеобязательного налога (по 1 дукату с «дыма») с одновременным сокращением податных привилегий церкви. Как известно, налоговая политика венецианских правителей в захваченной ими Зете полностью усвоила эти нововведения, отличаясь, видимо, лишь большей последовательностью и целеустремленностью в достижении наибольших доходов, между прочим, и путем отмены прежних податных льгот и прав католического православного клира29.

Приведенные выше данные можно расценивать и как свидетельство того, что в Сербской деспотовине (как в Зете, так и в Сербии) во время правления деспота Георгия Бранковнча (1427—1456 гг.) земельные владения православной церкви (епархий, митрополий и патриархии) были объектом сбора наиболее важных для государственной казны новых налогов, от которых далеко не всегда получали освобождение и новодарованные имения монастырей. Вряд ли, на наш взгляд, здесь допустимо предположение, будто Зетская митрополия в рамках единого государственного церковного организма могла иметь меньшие права, нежели другие митрополии и епархии, находившиеся под эгидой сербского патриарха. Напротив, в данном случае скорее, быть может, напрашивается мысль о большей привилегированности Зетской митрополии в фискальном отношении по сравнению с другими епархиями и митрополиями сербской православной церкви, поскольку, как известно, правительство деспотовины было весьма заинтересовано в поддержке зетского митрополита, который в этих районах являлся одним из главных представителей государственной власти, выступая даже в роли наместника г. Будвы, управителя полуострова Луштицы и т. д.30

Такая точка зрения о распространении новых деспотских податей и повинностей и на старые владения православной церкви в Сербии находит подтверждение и в тексте жалованной грамоты деспота Георгия Бранковича Русскому афонскому монастырю (ок. 1428 г.). Грамота не содержит сведений о новых земельных дарениях этой обители, хотя —«а это следует особо обратить внимание — монахи «упомянули господству моему о нуждах и об отступлении метохни» (то есть потере имений из-за турецкого завоевания соответствующих областей Сербии)31. Весьма примечательно для понимания церковной политики Георгия Бранковича, что деспот в ответ >на прошения монахов вместо новых земельных пожалований «сотворил милость» этой обители, несколько сократив перечень обязательных для ее владений (принадлежащих ей прежде) налоговых сборов. Как гласит текст грамоты, «села и людей, которых имеют у себя (монахи.— Е. Н.) в державе нашей, что на них приходится унче зимние и сок (курсив мой. — Е. Н.), — от этого их освободило господство мое, пусть себе собирают (т. е. данные налоги. — Е. Н.) монастырю».

Помимо этой важной льготы для всех имений Русского монастыря в пределах Сербии монахи одновременно добились и освобождения от взноса, который поступал в государственную казну от крупного торгового поселення (торга) Копоричи («доход от Копорнчей») во время правления Стефана Лазаревича32. Правда, этим собственно и ограничиваются податные скидки и «милости», полученные Русским монастырем для его имений во владениях сербского деспота. Далее Георгий Бранкович указывал в грамоте: «а что есть (налог) унче летние — воиитатик (т. е. приходится на имения данного монастыря.— Е. Н.), это пусть поступает в казну господства моего, чтоб этим снаряжалось войско».

Следует в данной связи подчерюнуть, что названные податные льготы вовсе не были бессрочными или хотя бы дарованы пожизненно, вплоть до вступления на престол нового государя. Напротив, один из следующих пунктов предусматривает в будущем, как только потерянные монастырем метохии будут возвращены (после отражения турок), возможность нового решения сербского правителя то поводу данных налоговых скидок («а унче и сок и доход от Копорнчей... и когда села к «им вернутся опять, о том каково будет произволение господства моего...»)33.

В то же время не следует и преувеличивать масштабы тех ограничений податного иммунитета (даже церковных имений, не говоря уже о метохиях наиболее влиятельных афонских монастырей), которые прослеживаются по рассмотренным нами выше сербским грамотам XV в. Правда, тенденция сокращения налоговых привилегий и прав духовных землевладельцев Сербии (а тем более, вероятно, и экскуссин светской знати) в первой половине XV в., в эпоху Сербской деспотовины, выступает гораздо резче, нежели это нам известно из свидетельств источников второй половины XIV в. Правительство сербских деспотов прибегает уже к налогообложению всех прежде полностью экзимированных церковных земельных владений, а не только земель «овосозданиых монастырей (или новых имений), как это было в эпоху распада Сербского царства. Однако и в XV в., в решающий момент тяжелейшей борьбы с турками, ценой огромного напряжения всех ресурсов страны государственная власть феодальной Сербии, как видно из текста многих грамот, все же не проводит достаточно последовательно фискального курса, ослабляя действенность и широту своей политики отдельными «милостями» и единичными пожалованиями «свободы» от тех или иных наиболее важных податей и повинностей («унч», турецкого «телоса» или дани, военной повинности, градостроительной и т. д.). Впрочем, в период правления Георгия Бранковича, видимо, эта тенденция к сужению податных привилегий феодального класса достигает особенной силы, хотя и в эти годы, уже накануне гибели деспотовины под ударами османов, сохранилась возможность получения теми или иными владельцами «освобождения» от взносов в пользу казны.

Таким образом, позиции центральной власти в этом вопросе были так же изменчивы и порою противоречивы, как и, например, на Руси в конце XV в.34 Разумеется, вся эта противоречивость, незавершенность новых линий и тенденций развития феодальной земельной собственности и иммунитета в Сербии XV в. служат не только доказательством продолжавшейся вплоть до момента турецкого завоевания перестройки феодальной аграрной системы сербских земель, перераспределения земельного фонда (причем нередко за счет духовных феодалов) и возраставшей в целом роли государственной власти, сохранявшей и даже укреплявшей свой контроль и верховные права на владения местной знати и, тем самым, подвластное им население. Естественно, что рассмотренные выше мероприятия правительства сербских деспотов приводили как к увеличению доходов казны, так и к созданию известной зависимости феодальных сеньорий от государственной власти, поскольку введение новых чрезвычайных налогов и повинностей (в особенности — военной и градостроительной) ограничивало податные привилегии знати, а на практике, возможно, и административный ее иммунитет (в силу привлечения их подданных к тяжелым и длительным работам по приказу государя или военной службе), равно как и размеры сеньориальной ренты35.

В связи с этим допустимо вновь вернуться к вопросу о законодательстве и сословной политике центральной власти в Сербии в конце XIV — первой половине XV в. Этот вопрос и раньше вызывал споры в историографии ввиду разноречивой датировки последних статей Законника Душана (в Раковецком списке), в особенности статьи 198 о «доходе царском»36. Сама формулировка в этой статье основных податей, поступавших в царскую казну ( «доходах царский, сок и намет и харач»), равно как я суровое наказание для феодала за левиесение этих налогов в срок, — все это позволяет предположить возможность более поздней датировки статьи 198 Законника. Иными словами, нельзя не считаться с вероятностью возникновения статьи 198, как и других последних статей Законника, в начале XV в., в период существования Сербской деспотовины, платившей ежегодную дань турецкому султану37.

Таким образом, как показывают сохранившиеся исторические источники конца XIV — первой половины XV вв., на территории Сербии и Зеты в этот период динамика феодальной земельной собственности оказывается гораздо более многосторонней и противоречивой, нежели это иногда изображается в исторической литературе. В частности, имеющиеся свидетельства говорят о том, что процессы развития феодального землевладения вовсе не ограничивались уже отмеченными в историографии тенденциями роста церковной и монастырской собственности, увеличения размеров светских вотчин (баштан), либо постепенного распространения и возрастания роли проний. Напротив, мы можем указать и на прямо противоположные явления, а именно на усиливающиеся со временем стремления некоторых феодальных покровителей Сербии и Зеты, сербской светской знати, а также венецианского правительства (в захваченных Венецией районах Зеты) ограничить размеры или приостановить рост владений духовных феодалов, иногда даже провести частичную секуляризацию имений православной и католической церквей38.

Однако нельзя также и свести все последствия появления и развития института иронии в сербской феодальной системе лишь к тезису о заметном возрастании ее удельного веса в сербских землях (в особенности в эпоху деспотовины). Анализ доступных нам памятников позволяет обратить внимание на проявления эволюции самих проний в XV в., рассматривавшейся прежде лишь как «деградация» этого института, на важность и значимость для всей политической и социально-экономической системы сербской феодальной государственности взаимосвязи и соотношения прений и баштин светских феодалов.

Гораздо более сложной представляется картина эволюции феодального иммунитета в сербских землях, прослеживаемая преимущественно по материалам монастырских архивов (а для Зеты — также по венецианским документам). В действительности тенденция некоторого ограничения податных привилегий церковных и монастырских имений, как показано выше, ведет свое начало не с первых лет XV столетия, а с эпохи распада Сербского царства. Таким образом, эти новые проявления в фискальной политике сербской феодальной государственности, которые могут быть сопоставлены с весьма сильными в ту пору секуляризационными устремлениями, возиишги еще до того момента, когда сербские правители были вынуждены признать вассальную зависимость от Блистательной Порты и обязались вносить ежегодную дань в султанскую казну. Разумеется, после установления этой турецкой дани («телос», «харач» и т. д.) и введения новых государственных налогов и повинностей для отпора турецким захватчикам ограничения феодального податного иммунитета становились все более обширными и частыми.

Отмечая все эти новые признаки развития сербской феодальной системы в последнее столетие существования самостоятельной государственности, мы, разумеется, не можем ограничиться лишь этим выводом, свидетельствующим о заметной динам и не сербского феодализма. Вполне понятно, что при рассмотрении этих явлений в рамках проблемы типологических сдвигов на Балканах в эпоху турецкой экспансии закономерно и другое заключение: (некоторые из тех типологических изменений феодальной структуры, которые в литературе обычно относились лишь на счет османской военно-ленной системы (сокращение или уничтожение церковного землевладения применительно к православному и католическому духовенству, ликвидация податных привилегий феодального землевладения, большая роль условных владений и другие черты роста феодально-государственных отношений), в известной мере наблюдаются также и в сербских землях накануне окончательного турецкого завоевания и уничтожения под ударами турок-османов последних самостоятельных феодальных государств и владений (в нижней Зете) Венецианской республики.




1См., напр., Б. А. Цветкова. Европейский Юго-Восток и османская экспансия (XIV—XV вв.). Автореф. докт. дисс. Л., 1972; П. В. Советов. Исследования по истории
феодализма в Молдавии, т. I. Кишинев, 1972, стр. 434—435 (ср. прим. 615, где указана соответствующая литература); его же. Типологические пути развитого феодализма и турецкое завоевание Юго-Восточной Европы. — В сб.: Юго-Восточная Европа в эпоху феодализма. Кишинев, 1973, стр. 92—93; Я. С. Г рос у л, П. В. Советов. Типологические пути позднего феодализма и переходного к капитализму периода в Дунайских княжествах. — Там же, стр. 130— 131; и др.
2См., напр., А. Л. Погодин. История Сербии. СПб., 1909, стр. 91; Н. С. Державин. История Болгарии, т. III. М. —Л., 1947, стр. 7-16; И. Снегаров. Турското владнчество — пречка за културного развитие на българския народ и другите балкански народи. София, 1958; История южных и западных славян. М., 1957, стр. 101; И. С. Достян. Борьба сербского народа против турецкого ига (XV — начало XIX в.). М., 1958; Г. Л. Арш и др. Краткая история Албании. М., 1965, стр. 15—17, 34—35; X. Галдев. Българската народност през 15-н век. София, 1972; Б. Цветкова. Българска историография по проблемнте от история на Българня през XV—XVIII вв. — «Първн конгрес на Българското историческо дружество», т. 2. София, 1972, стр. 560—562; и др. См. также обобщающие работы: А. Ф. Миллер. Краткая история Турции. М., 1948; Исторща народа JyrocnaBHje, т. 1—2. Београд, 1953—1960; История Болгарин, т. 1. М., 1954;
История Югославии, т. I. М., 1963; Исторніа на македонскиот народ, кн. I. Cxonje, 1969; и др.
3Ср., напр., Б. Буркев. О утицаіу турске владавнне на раэвнтак наших народа. «Годнішьак Исторнског друштва Босне и Херцеговине», година II, 1950, стр. 19—23; В. Чубриловил. Исторна полнтнчке мысли у Србнн XIX века. Београд, 1958, стр. 28—29, 33, 36; «Преглед нсторніе іугословенских народа», д. 1. Београд, 1960, стр. 120.
4См., напр. И. Снегаров. По въпроса за спахнн-немохамеданн. — «Исторически преглед», 1955, № 6;
В. Мутафчиева. Аграрните отношения в Османската империи през XV—XVI в. София, 1962; ее же. К вопросу о феодальной иерархии в османской военно-феодальной системе (XV—XVI вв.). — В сб.: О генезисе капитализма в странах Востока (XV—XIX вв.). М., 1962;
A. С. Тверитинова. О домениальном землевладении феодалов-ленников в Османской державе в XV—XVI вв. — там же-, ее же. Аграрный строй Османской империи XV—XVII вв. (Документы и материалы). М., 1963; ее же. О некоторых важных аспектах изучения турецкого феодализма. — В сб.: Юго-Восточная Европа в эпоху феодализма; А. Д. Новичев. Турция. Краткая история. М., 1965.
5Ср. М. Н. Тихомиров. Российское государство XV—XVII веков. М.,
1973, стр. 388.
6См., напр., Б. А. Цветкова. Европейский Юго-Восток..., стр. 9— 13; Б. Ъур-Ьев. О утнцаіу..., стр. 22— 23; и др.
7П. В. Советов. Исследования...; Е. П. Наумов. Сербский феодализм накануне турецкого завоевания. — В сб.: Юго-Восточная Европа и эпоху феодализма; B. Я. Гросул. Изменение формы феодальных отношений в Молдавии и Валахни и ее особенности. — Там же. Ср. А. Буда. Борьба албанского народа под водительством Скандербега против турецких завоевателей. — В кн.: Повесть о Скандербеге. М. — Л., 1957, стр. 59, 83 и др.
8См., напр. «Исторна народа Jyroславніе», т. I. Београд, 1953, стр. 28 и сл.; Е. П. Наумов. Сербский феодализм..., стр. 65—66; I. Taduh. Прнвреда Дубровника и српске эем'ье у прво] половини XV в. — «Зборннк Фнлозофског факултета», кн. X—I. Београд, 1968, стр. 535.
9Подробнее см. Е. П. Наумов. К истории церковного и монастырского землевладения в Сербии, Македонии и Зете во второй половине XIV в. — «Средние века», вып. 23, 1963, стр. 134—148; его же. Секуляризация в феодальном развитии балканских стран в XIV—XV вв. (по материалам Македонии, Зеты и Сербия). — Первый конгресс балканских исследований (София, 26 августа — 1 сентября 1966 г.). Сообщения советской делегации. М., 1966.
10Г. Острогорски. Прониіа. Београд, 1951, стр. 108—119.
11Д. Jанковиh. Истории државе и права феудалне Cp6iije (XII— XV век.). Београд, 1957, стр. 48— 49.
12М. ДиниА. Дубровчанн као феу- далци у Срби]и и Босни. — «Ис- торискн часопис», кн. IX—X, 1959. стр. 147.
13Е. П. Наумов. К истории византийской и сербской пронни.— «Византийский временник», т. 34,1973, стр. 27—28.
14Ср. А. А. Майков. О проннн в древней Сербии. — «Чтения в Обществе истории и древностей российских», 1868, кн. I, стр. 230.
15Г. Острогорски. Прониа, стр. 146— 147.
16Там же, стр. 150.
17Там же, стр. 171—172, ср. стр. 175. Ср. Е. П. Наумов. К истории византийской и сербской пронин, стр. 25.
18Г. Острогорски. Пройда, стр. 172.
19Там же, стр. 171—172.
20П. А. Ровинский. Черногория в ее прошлом и настоящем, т. I. СПб., 1888, стр. 726—727 (ср. стр. 728 — в грамоте 1495 г.); ср. Г. Острогорски. Пронніа, стр. 174.
21См. напр. В. В. Макушев. Исторические разыскания о славянах и Албании в средине века, ч. 1. Варшава, 1871; его же. О пронни в древней Сербии. — ЖМНП, 1874, № 9; Г. Острогорски. Пронща; И. Божий. Параспор у Спадаpcxoj области. — «Зборннк радова Вн- зантолошког института», кн. 4. Београд, 1956; Историja Црне Горе, кн. 2, т. 2. Титоград, 1970, стр. 172 и сл.; н др. Мы пользовались текстом катастнха в нэдаинн Ф. Корднньяно (Cat as to Venetodl Scutari e Registrum Concessionum 1416—1417, v. 1. Scutari, 1940, v. II. Romae, 1942).
22Г. Острогорски. Проннjа, стр. 155.
23M. С премий. Светн Cp-k под млетачком влашйу. — «Зборннк Фнлоэофског факултета», кн. VII—I. Београд, 1963, стр. 295 и сл.
24Там оке, стр. 304.
25С. Новаковиh. Законски споменици српских держава средниега века. Београд, 1912, стр. 489, 647.
26Е. П. Наумов. Секуляризация..., стр. 16—17.
27См. напр. Исторнjа народа Jyroславніе, т. I. Београд, 1953, стр. 428; Н. Вучо. Прнвредна исторноа Србніе до првог светског рата. Београд, 1955, стр. 117; И. Божий. Доходах царски. Београд, 1956; стр. 54—56; ср. также К. Іиречек. Исторща Срба, т. II. Београд, 1952, стр. 409—410.
28И. Божий. Доходак..., стр. 69—70.
29См. напр. И. Божиh. Доходак..., стр. 60—62; М. Спремиh. Свети Cp..., стр. 308—309.
30См., напр., К. Іиречек. Историоа.., т. II, стр. 396—397.
31С. Новаковиh. Законскн..., стр. 527.
32Там же, стр. 527—528 (в издании текста явная ошибка — сложны» оть Копорнкь» — вместо «доходькь», ср. там же. стр. 524, пункт IX).
33Там же, стр. 528.
34Ср. С. М. Каштанов. Социально-политическая история России конца XV — первой половины XVI в. М., 1967, стр. 14—15.
35Ср., напр., Россия в период реформ Петра I. М., 1973, стр. 212—213.
36См. напр. И. Божий. Доходак царски; с. П. Наумов. К историографии Законника Стефана Душана. — В сб.: Славяно-балканские исследования. М., 1972,
стр. 211 и сл.
37Ср. Н. Padojчuh. Законнк цара Стефана Душана 1349 н 1354. Београд, 1960, стр. 21; И. Божиh. Доходак..., стр. 57.
38Е. П. Наумов. К истории византийской..., стр. 28
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Жорж Дюби.
Трехчастная модель, или Представления средневекового общества о себе самом

Н. П. Соколов.
Образование Венецианской колониальной империи

А. Л. Мортон.
История Англии

Жан Ришар.
Латино-Иерусалимское королевство

Д. П. Алексинский, К. А. Жуков, А. М. Бутягин, Д. С. Коровкин.
Всадники войны. Кавалерия Европы
e-mail: historylib@yandex.ru
X